Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 8)
Он открыто, по-доброму улыбнулся. На лице не было и тени обиды. И эта улыбка на секунду напомнила мне, зачем я вообще согласился жить с незнакомым парнем в одной квартире.
Кирилл был лёгким. Необременительным. Из тех людей, рядом с которыми можно выдохнуть.
— Спасибо за картошку, — сказал я. — Вкусно было.
— Да ладно! Мамкин рецепт! Она мне, когда я из Твери уезжал, целую тетрадку написала, «Кирюшенька, не помри с голоду», и там тридцать два рецепта, и все на сале. Я ей говорю: мам, тут Питер, тут люди авокадо едят, а она: «Авокадо — это для тех, кто жизни не нюхал, а ты ешь картошку и будешь человеком».
Я хмыкнул. Его мать мне заочно нравилась.
— Ладно, — я поднялся, сполоснул тарелку и поставил в сушилку. — Спасибо за ужин. Мне вставать в семь.
— В семь⁈ — Кирилл округлил глаза, как будто я назвал время казни. — Ты больной?
— Я фамтех. У меня пациенты.
— Звери подождут…
— Звери не ждут, Кирилл. Спокойной ночи.
Я ушёл в свою комнату и закрыл дверь.
Кровать. Настоящая кровать с настоящим матрасом, и простыня пахла стиральным порошком, а не антисептиком, и подушка была мягкой, и одеяло тёплым, и за стеной тихо бубнил Кирилл, разговаривая с Олесей, а может быть — сам с собой, потому что она вряд ли отвечала.
Я лежал на спине, смотрел в потолок и думал.
Совесть грызла. Тупая, ноющая, как зуб, который не болит сильно, но и не отпускает.
Яйца я вернул с процентами. Продукты купил. Извинился. Сделал всё правильно, всё по-взрослому, и от этого «правильно» легче не становилось, потому что Олеся ушла молча, и в этом молчании было больше, чем в любом крике.
Она запомнила меня дважды. Первый раз — как идиота из кафе, который подмигивал и шутил про погоду. Второй — как вора, укравшего её диетические яйца. Два впечатления, оба чудовищных, и шанс на третье, нормальное, таял с каждой минутой.
Впрочем, какая разница?
Она — девушка Кирилла. Я — сосед, который платит тридцать тысяч за комнату и горячий душ. У меня есть клиника, пациенты, Пуховик с неработающими лапами, Феликс с революционными амбициями и Ксюша, которая однажды уронит что-нибудь по-настоящему важное. Мне не до яиц и не до обиженных официанток.
Но совесть всё равно грызла. И досада на нелепость собственной ситуации.
Шестьдесят лет опыта. Лучший фамтех на два поколения вперёд. Человек, который сегодня заставил профессора Дронова проглотить собственную гордость. И этот человек не смог вовремя купить яйца.
Я перевернулся на бок, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Засыпал долго.
Будильник зазвонил в семь.
Я собрался за восемь минут, сжевал бутерброд с тем самым сыром, который вчера произвёл на Кирилла религиозный эффект, и вышел из квартиры.
Утренний Питер пах мокрым асфальтом и бензином. Дождь не шёл, но обещал — тучи висели так низко, что казалось, достаточно протянуть руку, чтобы зачерпнуть их горстью. Десять минут быстрым шагом, и знакомая стеклянная дверь Пет-пункта отразила мою физиономию.
Внутри горел свет.
Я толкнул дверь, колокольчик звякнул, и запах антисептика с примесью свежезаваренного ромашкового чая наполнил лёгкие.
Ксюша была уже там.
Халат, с чуть криво застёгнутой верхней пуговицей, потому что Ксюша и пуговицы существовали в параллельных вселенных. Волосы собраны в хвост, очки протёрты до блеска, и на лице сияла готовность к подвигу, от которой мне стало одновременно тепло и немного тревожно, потому что Ксюшина готовность к подвигу обычно заканчивалась чем-нибудь разбитым.
— Доброе утро, Михаил Алексеевич! — отрапортовала она с порога подсобки, где, судя по звукам, кормила Пуховика. — Я пришла в шесть! Всё убрала, Пуховик покормлен, Искорка — тоже, воду ей сменила, температуру проверила, тридцать восемь и два!
— Тридцать восемь и два — для саламандры?
— Для воды! Как вы говорили!
— Я говорил поддерживать тридцать семь и пять.
Пауза. Шорох. Всплеск воды.
— Сейчас исправлю!
Я хмыкнул и прошёл к рабочему столу. Клиника выглядела прилично. Зеленоватого пятна у плинтуса было уже не скрыть, но в остальном порядок: инструменты на местах, витрина с препаратами протёрта, кушетка накрыта свежей пелёнкой.
Ксюша старалась, и старание было таким яростным, что хотелось погладить её по голове, как погладил вчера Машу в коридоре Госпиталя.
Я проверил Пуховика — барсёнок лежал в вольере, бодрый, глазки блестят, левая задняя лапка подёргивается в фиксаторе. Прогресс продолжался.
Искорка спала в тазу с водой, температура которой, после Ксюшиной коррекции, медленно возвращалась к норме.
Феликс сидел в клетке под покрывалом и молчал. Демонстративно. Покрывало не шевелилось, но я чувствовал, как из-под него исходит волна праведного негодования.
— Феликс, — сказал я, приподняв край. — Доброе утро.
Янтарный глаз открылся. Один. Второй остался закрытым в знак политического протеста.
— Мы с вами не разговариваем, — процедил Феликс хриплым утренним голосом. — Вы нарушили наши гражданские права. Мы готовим петицию. Дух р-р-р-революции не сломить!
— Петицию подашь после завтрака. Ксюша, насыпь ему мультикомплексную смесь.
Феликс щёлкнул клювом.
— Мы объявляем голодовку, — заявил он.
— Воля твоя.
Я опустил покрывало и занялся подготовкой к рабочему дню. Через тридцать секунд из-под ткани донёсся отчётливый хруст гранул. Голодовка продержалась ровно столько, сколько нужно совиному метаболизму, чтобы сообщить мозгу: идеология — идеологией, а жрать охота.
Первый час прошёл спокойно. Я заполнил документацию по вчерашним пациентам, составил план лечения для Пуховика на неделю и объяснил Ксюше разницу между литиевым нейтрализатором и кальциевым стабилизатором.
Она записывала в блокнот, высунув кончик языка от усердия, и дважды переспросила, а на третий раз уронила ручку в щель между столом и стеной, откуда мы вытаскивали её пинцетом.
Обычное утро. Тихое. Рабочее.
А потом звякнул колокольчик, и тихое утро кончилось.
Дверь распахнулась, и в клинику вошёл запах. Не запах даже — стена, плотная, удушающая, сложносочинённая волна парфюма, в которой смешались сладкие цветы, мускус, ваниль и что-то синтетическое, от чего у меня немедленно заломило в переносице.
Пуховик в подсобке чихнул. Феликс под покрывалом возмущённо ухнул. Искорка выпустила пузырь.
За запахом проявились его источники.
Две девушки. Лет двадцати пяти, может чуть старше. Под слоем макияжа возраст определялся примерно, как уровень Ядра через стену вольера. Губы у обеих были надуты до состояния, при котором нормальная артикуляция становилась подвигом.
Волосы — платиновый блонд, идентичный оттенок и укладка, как будто их отпечатали на одном принтере с небольшой разницей в росте. На плечах сумки с логотипами, которые я не узнавал, но которые, судя по размеру букв, очень хотели быть узнанными.
Первая, та, что повыше, с длинными ногтями цвета расплавленного золота, несла на руках что-то маленькое, дрожащее и тускло мерцающее.
Неоновый Йорк.
Я знал эту породу. Декоративный терьер, выведенный лет двадцать назад в лабораториях Синдиката «Люминас» для элитного рынка. Крошечный, килограмма полтора, с шелковистой шерстью и Ядром, настроенным на биолюминесценцию.
Здоровый Неоновый Йорк светится мягким розовым светом, ровным и тёплым, как ночник в детской. Девочки в соцсетях от них сходили с ума — идеальный аксессуар для фото, живой светильник с влажным носом.
Этот конкретный йорк не светился розовым. Он мерцал зеленоватым, болезненным, тусклым мерцанием, каким мерцают экраны старых мониторов перед тем, как окончательно сдохнуть. Глаза у него были полуприкрыты, уши опущены, и весь его полуторакилограммовый организм транслировал одно: мне плохо, и я не понимаю почему.
Это снова раздался голос в голове. Тихий, жалобный, почти детский. И обращённый к той, которая его держала. С доверием, которое зверь испытывает к хозяину, даже если хозяин этого не заслуживает.
— Вы врач? — спросила первая, оглядев клинику с выражением туристки, забредшей в привокзальный сортир. — Ну, типа, для животных?
— Фамтех, — ответил я. — Добрый день. Что случилось?