Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 6)

Я вставил ключ в замок и открыл дверь.

Из прихожей ударило запахом, от которого желудок немедленно проснулся, выпрямился и предъявил ультиматум: жареная картошка на сале. Настоящая, домашняя, с луком, с той золотистой корочкой, запах которой пробивает любую усталость и напоминает, что ты живой человек, а не приложение к медицинской сумке.

— О, сосед! — Кирилл вынырнул из кухни в фартуке, с лопаткой в руке. Лицо его сияло радостью хозяина, который приготовил сюрприз и ждёт аплодисментов. — Я тут решил ужин-сюрприз намутить, заодно всех познакомим! Лиса с минуты на минуту будет!

— Отлично, — кивнул я, стягивая куртку.

Есть хотелось зверски. Последний приём пищи был утром, и с тех пор прошло четырнадцать часов, и организм давно перешёл в режим экономии, при котором каждая мысль давалась с усилием, а мышцы гудели не только от усталости, но и от голода.

В замке повернулся ключ.

Кирилл расплылся в улыбке и махнул лопаткой в сторону прихожей:

— О, а вот и Лиса!

Дверь открылась, и на порог шагнула девушка.

Высокая. Стройная. Тёмные волосы, собранные в тугой хвост. Прямая спина, резкие скулы, и выражение лица — то самое выражение человека, отработавшего двенадцатичасовую смену на ногах, которое говорит: «Мир, я устала, не тронь меня, и никто не пострадает».

Я узнал её мгновенно.

Олеся.

Официантка из кафе «У Марины» на соседней улице. Та самая строгая, неприступная, невероятно красивая Олеся, которой я неделю назад, заказывая солянку, сказал что-то остроумное и получил в ответ взгляд, от которого температура в помещении упала градусов на пять.

Я тогда ещё подумал, что у девушки явно был тяжёлый день, и попробовал ещё раз — пошутил про погоду, — и получил второй взгляд, после которого решил, что солянка великолепна, счёт можно принести побыстрее, а планы на знакомство следует отложить на неопределённый срок.

И вот она стояла на пороге квартиры, в которой я теперь жил, и смотрела на меня.

— Это вы… — начала Олеся, и брови поползли вверх.

— Это я… — начал я, и мозг лихорадочно обрабатывал данные, выстраивая цепочку: Лиса — Олеся — девушка Кирилла — соседка — та самая, к которой ты пытался подкатить.

— Знакомьтесь! — Кирилл сиял, как начищенный самовар. — Лиса, это наш новый сосед, Михаил! Фамтех, настоящий! А Михаил, это моя Лиса!

Олеся смотрела на меня. Я смотрел на Олесю. Кирилл переводил взгляд с одного на другого и не понимал, почему атмосфера радостного новоселья внезапно приобрела плотность бетона.

— Очень приятно, — выдавил я и протянул руку.

— Взаимно, — ответила Олеся тем же тоном, каким неделю назад спросила «Вам счёт?», и пожала мою ладонь коротко, крепко и ровно настолько формально, чтобы слово «взаимно» прозвучало как «я тебя запомнила».

Чёрт. Лиса. Олеся. Девушка Кирилла. Моя соседка. Тридцать тысяч в месяц, горячий душ, матрас без пружин — и официантка, которой я неловко подмигивал на протяжении двух недель.

— Я переоденусь, — сказал я и малодушно сбежал в свою комнату.

Закрыл дверь. Привалился к ней спиной и выдохнул.

Через дверь доносились голоса. Кирилл что-то радостно рассказывал. Олеся отвечала короткими фразами, и тон её сменился с формального на уставший, а потом на строгий, и строгость нарастала с каждым словом, как приближающаяся гроза.

— Кирилл, — раздался её голос, отчётливый, ледяной, — я после смены. Двенадцать часов на ногах. Я на диете. Я буду есть варёные яйца без желтков и сельдерей. Жареную картошку на сале я не буду.

В ответ уловил бубнёж Кирилла — обиженный, оправдывающийся. Я уловил «старался», «для всех» и «хотел как лучше».

Хлопнула дверца холодильника.

Пауза.

Тишина. Из тех, что наступают за секунду до взрыва.

— Кирилл. — Голос Олеси прозвучал так, что я физически ощутил, как температура на кухне упала. — Почему здесь всего четыре яйца? Мне нужно восемь. Кто сожрал половину лотка?

Стена была тонкой. Очень тонкой. Но даже сквозь бетон и штукатурку я услышал, как Кирилл сглотнул.

— Я… не знаю, — промямлил он. — Может, ты сама вчера…

— Вчера было десять штук. Я считала. Кирилл, я всегда считаю.

Я стоял в своей комнате, и руки медленно поднялись к лицу, и ладони накрыли глаза, и спина поехала вниз по двери, пока я не сел на пол.

Утренняя яичница. Четыре яйца. Чужие. Из чужого холодильника. Которые я съел и пообещал себе компенсировать вечером, а потом закрутилось и… магазин вылетел из головы, как вылетает всё неважное, когда важного слишком много.

Только вот для Олеси, стоящей сейчас на кухне после двенадцати часов на ногах с пустым желудком и диетой из варёных белков, четыре пропавших яйца были не мелочью.

Четыре пропавших яйца были вопросом принципа, справедливости и границ личного пространства, которое кто-то нарушил в первый же день.

— Отличное начало соседской жизни, Покровский, — прошептал я в ладони.

Глава 3

— Кирилл, я спрашиваю в последний раз. Куда делись яйца? — голос Олеси проходил сквозь стену так отчётливо, будто она стояла прямо надо мной. Этим тоном она привыкла обслуживать столики по двенадцать часов и экономить эмоции на действительно важные моменты.

Сейчас момент, видимо, наступил.

— Лис, ну я не знаю! Может, я утром пожарил пару штук, я не помню…

— Пару штук — это два. Не хватает шести от целой пачки. Шести, Кирилл. Ты утверждаешь, что не помнишь, как шесть раз залез в холодильник и взял яйцо?

Математика Олеси хромала — не хватало четырёх, я-то знал точно, но поправлять её из-за двери казалось не лучшей стратегией выживания. К тому же Кирилл вполне мог съесть ещё пару самостоятельно и не заметить. Я бы не удивился.

Кирилл бубнил что-то невнятное. Оправдывался. Я разобрал «клянусь» и «честное слово», и от этих слов внутри поднялась волна стыда.

Позвоночник выпрямился сам.

Хватит.

Можно было просидеть тут до утра, дождаться, пока Олеся уйдёт к себе, а утром подкинуть яйца в холодильник и сделать вид, что ничего не было. Можно было бы. Если бы мне было двадцать один по-настоящему, а не по паспорту.

Но мне было шестьдесят один. И за шестьдесят лет я усвоил одну вещь, которую не преподают в университетах и не пишут в учебниках по фамтехнологиям: от маленькой лжи воняет точно так же, как от большой, просто не сразу.

Я одёрнул футболку и открыл дверь.

Кухня встретила меня запахом жареной картошки, от которого желудок завыл, как раненый грифон, и двумя парами глаз.

Кирилл стоял у плиты, всё ещё в фартуке, с лопаткой наперевес, и выражение его лица напоминало человека, попавшего под перекрёстный огонь: хотел угодить всем и не угодил никому.

Олеся сидела за столом, прямая, как хирургический зонд, с палочкой сельдерея в руке, и при моём появлении повернула голову медленно, плавно, с грацией хищника, который заметил движение на периферии.

— Яйца взял я, — сказал я с порога.

Кирилл моргнул. Лопатка замерла в воздухе.

— Утром. Четыре штуки. Сделал яичницу, думал вечером заехать в магазин и вернуть, но закрутилось, не успел. Виноват. Приношу извинения, — голос я держал ровно, без заискивания, тоном человека, который констатирует факт и готов нести ответственность.

Кирилл выдохнул так, будто с его плеч сняли рюкзак с кирпичами.

— А, ну так бы сразу! — он махнул рукой и улыбнулся с облегчением человека, оправданного судом присяжных. — Подумаешь, яйца! Мы ж соседи, Михон, какие счёты! Бери что хочешь, мне не жалко!

Великодушие Кирилла было искренним. Он действительно не понимал, в чём проблема, потому что для него еда в холодильнике была общим ресурсом, вроде воздуха или горячей воды. Пацанская солидарность в чистом виде: живём вместе — значит делим.

Олеся солидарности не разделяла.

Она смотрела на меня. Сельдерей застыл на полпути ко рту.

Глаза изучали мою физиономию с выражением эксперта-криминалиста, оценивающего подозреваемого. Ни злости, ни крика. Хуже. Спокойное, ледяное презрение, от которого хотелось провалиться сквозь линолеум, пролететь четыре этажа и уйти в грунт по пояс.

Она откусила сельдерей. Хрустнуло так громко, что Кирилл вздрогнул.

— Четыре, — произнесла Олеся. Одно слово. И температура на кухне упала градуса на три, я готов был поклясться.