Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 42)

Я отодвинул скальпель и достал из шкафа другой инструмент. Нет, все-таки лучше не резать. И перестраховаться.

Эндоскопический зонд. Гибкая трубка длиной полметра, диаметром восемь миллиметров, на конце — миниатюрная камера и захватная петля из хирургической стали, способная раскрываться до четырёх сантиметров.

Стоил он мне двенадцать тысяч на барахолке, когда я второй раз ходил к той самой хмурой дочери Петровича, и тогда казался роскошью, за которую совесть грызла неделю. Сейчас — окупался.

А вот если не получится, тогда можно и скальпель взять.

— Меняем план, — сказал я. — Полостная не нужна. Пойдём через пищевод.

Ксюша посмотрела на зонд, потом на раскрытую пасть Пухлежуя — огромную, с рядами плоских травоядных зубов и языком, свисающим до стола, — и в глазах за очками мелькнуло понимание.

— Через рот? — уточнила она.

— Через рот. Пищевод у пухлежуев широкий, эластичный, рассчитан на крупные куски пищи. Предмет в желудке — овальный, гладкий, примерно с гусиное яйцо. Петля раскрывается до четырёх сантиметров, обхватит его с запасом. Вводим зонд, находим капсулу, цепляем, тянем. Без единого разреза, без швов, без послеоперационного периода. Зверь проснётся через полчаса и будет облизывать стены, как обычно.

— А если капсула не пройдёт через пищевод? — Ксюша задала правильный вопрос, и я мысленно поставил ей плюс.

— Пройдёт. Она вошла — значит, выйдет. Физика. Но если застрянет на кардиальном сфинктере, у меня есть миорелаксант, — я кивнул на шкаф с препаратами. — Одна капля на слизистую, и мышцы расслабятся. Подстраховка.

Я подключил зонд к маленькому монитору на стойке, который входил в комплект. Экран всего шесть дюймов, разрешение скромное, но для навигации по пищеводу хватало. Камера на конце зонда ожила, показав серый круг в лампе — потолок приёмной, перевёрнутый и размытый.

— Ксюша, встань справа. Будешь промакивать слизистую тампоном, когда скажу, и следить за дыханием. Если частота упадёт ниже восьми вдохов в минуту — говори сразу, — велел я.

Она заняла позицию. Тампоны в лотке, рука наготове.

Я раскрыл пасть Пухлежуя шире, аккуратно придерживая нижнюю челюсть, и ввёл зонд. Кончик скользнул по языку, миновал нёбо и нырнул в глотку.

На мониторе поплыла картинка: розовая слизистая, блестящая от секрета, складки пищевода, медленно раздвигающиеся перед камерой. Зонд шёл легко — пищевод был широкий, эластичный, как я и говорил, и камера продвигалась без сопротивления.

— Десять сантиметров, — произнёс я, отмечая деления на трубке. — Пищевод чистый, слизистая без повреждений. Дыхание?

— Двенадцать вдохов. Стабильно.

— Хорошо. Двадцать сантиметров. Подходим к кардиальному отделу. Сейчас будет сфинктер на входе в желудок, он расслаблен под седативным, но зонд всё равно нужно проводить мягко, без давления. Если ткнёшь — рефлекторный спазм, и придётся ждать.

Камера прошла сфинктер. Складки мышечного кольца раздвинулись, зонд нырнул глубже, и на экране открылся желудок. Полость, складчатая, тёмно-розовая, с остатками слизи на стенках и лужицей мутной жидкости на дне. Пустой — Пухлежуй не ел с утра, и это сейчас было на руку.

И в центре, на дне, лежал предмет.

На экране он выглядел как тёмный овал с металлическим блеском, прижавшийся к нижней стенке. Гладкий, матовый, с лёгким серебристым отливом. Вокруг — кольцо воспалённой слизистой, красной, припухшей, и я понял, почему Пухля отказался от хлеба: капсула лежала прямо на складке, давя на неё собственным весом, и каждое движение желудка отзывалось болью.

— Вижу, — сказал я.

Ксюша наклонилась к монитору. Глаза за очками расширились.

— Это… что это?

— Это то, что мы достанем, — ответил я, не отвлекаясь на объяснения. — Тампон.

Она промокнула слизистую вокруг зонда на автомате, точно, быстро. Руки не дрогнули. Хорошо.

Я подвёл петлю к капсуле. На экране металлическая петля раскрылась — два полукольца разошлись в стороны, как челюсти краба, и я начал заводить их вокруг овала. Медленно. Миллиметр за миллиметром. Капсула лежала плотно, прижатая к стенке, и петля скользила по гладкой поверхности, не находя зацепа.

Первая попытка — петля соскочила. Капсула качнулась и сдвинулась на сантиметр влево.

Я выдохнул. Терпение. В хирургии торопливость убивает чаще, чем некомпетентность.

Вторая попытка. Я зашёл с другой стороны, снизу, подведя петлю под нижний край капсулы, туда, где между предметом и стенкой желудка оставался зазор. Петля скользнула в зазор, обогнула овал снизу и сомкнулась на верхней трети.

Есть.

— Захват, — сказал я. — Фиксирую.

Петля затянулась. Капсула дрогнула, но не выскользнула — хирургическая сталь вжалась в металл, и я ощутил через зонд вибрацию, лёгкую, как биение пульса.

— Начинаю извлечение. Ксюша, следи за дыханием и за пастью. Если зверь дёрнется — держи челюсть, — сказал я.

И потянул зонд на себя. Медленно, равномерно, с постоянным усилием. На экране капсула сдвинулась с места и поплыла вверх, отрываясь от воспалённой стенки. Слизистая под ней была красной, раздражённой, но без эрозий — повезло. Ещё пару дней, и началось бы изъязвление, а потом — перфорация, перитонит и вопрос жизни и смерти.

Капсула прошла дно желудка. Поднялась к кардиальному сфинктеру. Мышечное кольцо, расслабленное седативным, пропустило её с минимальным сопротивлением — я ощутил лёгкий толчок, когда овал протиснулся через складки, и тут же — свободу, означавшую, что капсула вошла в пищевод.

Дальше пошло проще. Пищевод широкий, стенки эластичные, и капсула скользила по ним, как по трубе, обволакиваемая слизистым секретом. На экране мелькали складки слизистой, розовые, влажные, расступающиеся перед металлическим овалом.

Глотка. Последнее препятствие — корень языка и надгортанник. Я приподнял голову Пухлежуя, выпрямляя ось пищевода, и потянул зонд последним, плавным движением.

Капсула выскользнула из пасти и повисла на петле, покачиваясь, облепленная слизью и желудочным секретом.

Я опустил её в стерильный лоток. Металл звякнул о нержавейку — сухой, отчётливый звук, от которого Ксюша вздрогнула.

— Всё, — сказал я. — Готово.

Пухлежуй лежал на столе, дыхание ровное, двенадцать вдохов в минуту, пульс стабильный. Седативное держало, и зверь спал глубоко, спокойно, и по эмпатии шло только тёплое, мутное «…спать… мягко…».

Я навёл браслет. Ошибка экранирования исчезла — без капсулы в желудке сканер считал Ядро свободно. Пульсация ровная, второй уровень, контур стабильный. Слизистая желудка — воспаление умеренное, без эрозий. Заживёт за двое суток при правильном кормлении.

Я наложил эфирный пластырь на горло — снаружи, поверх кожи, в проекции пищевода. Пластырь засветился голубым, и тепло от него проникло внутрь, снимая раздражение слизистой. Мера предосторожности: зонд, даже тонкий и гибкий, мог оцарапать стенки при извлечении.

— Проснётся через двадцать минут, — сказал я. — Будет вялый, но к вечеру придёт в норму. Кормить мягким: протёртая капуста, каша, никакого твёрдого. Два дня.

Ксюша кивнула, но глаза её смотрели не на Пухлежуя. Они смотрели в лоток.

Капсула лежала на нержавейке, облепленная слизью и желудочным секретом. Размером с крупное гусиное яйцо — овальная, чуть сплюснутая с боков. Поверхность матовая, серебристо-серая, без маркировки, без надписей, без единого шва, видимого невооружённым глазом.

Я подошёл к раковине, включил воду и взял капсулу в руки. Тяжёлая — граммов двести, может двести пятьдесят. Для своего размера — слишком тяжёлая, и это подтверждало догадку: свинцовое напыление внутри оболочки, именно оно экранировало содержимое от сканеров.

Вода смыла слизь, и под ней обнаружился металл — гладкий, холодный, с характерным матовым блеском. Титан. Корпус из титанового сплава с внутренним свинцовым слоем — профессиональная контрабандистская упаковка, какую используют для перевозки ценного и нелегального груза через таможенные посты, блокпосты и ветеринарный контроль. Такую капсулу не засечёт ни один стандартный сканер, ни один браслет (мой тоже не обнаружил) и ни один досмотровый комплекс на границе Диких Зон.

Стоила такая упаковка тысяч сто, минимум. Это означало, что содержимое стоило в разы больше.

Я вытер капсулу полотенцем и поднёс к лампе. Повертел, осматривая поверхность. Без швов и стыков. Монолитная оболочка.

Почти монолитная.

Пальцы нащупали то, что глаз не заметил, — тонкую линию на экваторе капсулы, прикрытую напылением. Шов. Микроскопический, технологический, невидимый без увеличения, но осязаемый. Две половины, соединённые точечной лазерной сваркой.

— Михаил Алексеевич, — голос Ксюши за спиной был тихим, осторожным, — что это?

— Пока не знаю, — ответил я. — Сейчас узнаем.

Скальпель «Эфир-9». Плазменная заточка — лезвие, которое режет хирургическую сталь, как масло, и титановый сплав ему не помеха, если знать угол. Я поставил кончик лезвия на линию шва и провёл вдоль — медленно, с постоянным давлением, и плазменная кромка вгрызлась в металл с тихим шипением, оставляя за собой тонкую борозду.

Полный оборот по экватору. Шов разошёлся, и капсула разделилась на две половины с мягким, пневматическим щелчком — внутри было давление, вакуумная упаковка.

Верхняя половина отошла, и я заглянул внутрь.

Гель. Прозрачный, густой, с лёгким фиолетовым отливом — стазисный раствор, я узнал его по консистенции и по запаху: слабый, химический, с нотой озона. Стазисный гель использовали в лабораториях Синдикатов для транспортировки живого биоматериала — клеточных культур, эмбрионов, яиц. Гель поддерживал постоянную температуру, подавлял клеточное деление и останавливал развитие, замораживая содержимое во времени.