Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 4)
Я бросил халат.
Ткань раскрылась в полёте, как сеть гладиатора, накрыла Феликса сверху и обмоталась вокруг крыльев. Сова возмущённо и яростно ухнула, и рухнула вниз. Я поймал бьющийся свёрток обеими руками, прижал к груди и перехватил поудобнее, чтобы не повредить крылья.
Из-под халата раздался приглушённый, скрипучий вопль:
— Произвол! Руки прочь от пролетариата! Это политическое преследование!
— Это санитарная мера, — ответил я и понёс его в подсобку.
Феликс бился в руках, когти скребли по ткани, клюв щёлкал глухо, как степлер через одеяло. Я придерживал его крепко, но аккуратно — перья у совиных ломаются легко.
Клетка стояла на месте, дверца распахнута настежь. Замок не взломан — кто-то открыл руками, снаружи, и этот кто-то даже не удосужился закрыть обратно. Я опустил Феликса внутрь, высвободил из халата, захлопнул дверцу и задвинул щеколду. Потом набросил покрывало.
Из-под ткани донеслось злобное шипение, переходящее в бормотание. Я разобрал «…узурпатор…», «…тюремщик…» и что-то по-испански, смысл чего предпочёл не уточнять.
— Спокойной ночи, — сказал я и вышел из подсобки.
В приёмной было тихо. Та тишина, которая наступает после катастрофы, когда пыль ещё оседает, а выжившие переглядываются и пытаются сообразить, что именно произошло и кто начнёт объясняться первым.
Ксюша стояла у стены, прижимая к себе поднятую с пола швабру, как солдат древко знамени. Зелёные пятна эфирного раствора покрывали её фартук, руки, левую щёку и кончик носа. Очки снова сидели криво.
Саня слез со смотрового стола, расправил куртку, провёл ладонью по волосам — жест, призванный изображать невозмутимость, — и одарил меня улыбкой, широкой, обаятельной и абсолютно бесстыжей.
— О, Михон! Какими судьбами! А мы тут… — начал он, но осёкся.
Я скрестил руки на груди и посмотрел на него. Потом на Ксюшу. Потом снова на него.
— Я же просил, — сказал я, и каждое слово отделял паузой, достаточной, чтобы до обоих дошёл весь масштаб того, что я сейчас чувствую. — Дверь закрыть. Никого не впускать. Клетки не трогать.
Ксюша открыла рот, вдохнула и выпалила:
— Михаил Алексеевич, я закрыла! Честное слово! Я всё сделала, как вы сказали, я даже к Феликсу не подходила! А потом пришёл этот, — палец, перемазанный зелёным, ткнул в Саню, — и сказал, что он ваш деловой партнёр и что вы его ждёте! И показал какую-то карточку! И ещё с ним был зверёк, маленький, пушистый, он носом в стекло тыкался, и у него были такие глаза…
— Ксюш, — перебил я. — Какую карточку?
Саня кашлянул.
Я повернулся к нему. Он продолжал улыбаться, но улыбка слегка потускнела, как потолочный плафон — тот по-прежнему покачивался и мигал, напоминая о недавних событиях.
— Визитку, — признался Саня и полез в карман. Вытащил мятый кусок картона, протянул мне.
Я взял. На визитке, напечатанной на дешёвом принтере, кривым шрифтом значилось: «Александр „Шустрый“ Шестаков. Логистика. Экспедиция. Деликатные решения». Ниже — номер телефона и маленький логотип, который при ближайшем рассмотрении оказался кривовато нарисованным грифоном с курьерской сумкой.
— Деликатные решения, — повторил я, разглядывая шедевр полиграфии. — Саня. Ты показал моей ассистентке самодельную визитку с грифоном и назвался деловым партнёром.
— Ну а что, не деловой? — Саня развёл руками. — Я ж тебе клиентов привожу! Вон, Пухлежуя привёл на осмотр! Разве не дело?
Пухлежуй обнаружился в углу приёмной, где он мирно облизывал край кушетки. Глаза смотрели на мир с выражением существа, которое не понимает, почему все вокруг нервничают, когда жизнь так прекрасна.
Я мысленно сосчитал до пяти. Помогло слабо, но достаточно, чтобы не начать орать.
— Ксюша. Ты впустила незнакомого человека в клинику, потому что он показал самодельную визитку и привёл с собой пушистого зверька с большими глазами.
Ксюша опустила голову. Очки съехали ещё ниже.
— У Пухлежуя были очень грустные глаза, — пробормотала она, и в голосе прозвучало искреннее раскаяние, смешанное с непоколебимой убеждённостью в том, что грустного зверька оставлять за дверью нельзя.
Диснеевская принцесса. Я же говорил.
— Они у него всегда грустные! Ладно, — выдохнул я, потому что бессмысленно ругать человека за доброту, даже если она привела к локальному апокалипсису. — Дальше. Кто открыл клетку Феликса?
Саня почесал затылок. Ксюша подняла голову и посмотрела на Саню. Саня посмотрел на Ксюшу. Ксюша посмотрела на меня. Я посмотрел на Саню. Саня посмотрел в потолок.
Гляделки, блин!
— Ну, — начал он, и интонация была такой, какой бывает у людей, рассказывающих историю, в которой они сами — главный злодей, но пытаются подать это как стечение обстоятельств. — Я увидел клетку. Под покрывалом. И подумал — а чего он там сидит, бедный? Птицу в клетке держать жестоко, это любой защитник природы скажет. Я и…
— Ты снял покрывало и открыл замок, — догадался я.
— Технически — приоткрыл. Чтобы посмотреть. А она вылетела. Быстро. Очень быстро. И обозвала меня неумытым люмпеном.
— Не «она». Он, — машинально поправил я. — Феликс — самец. И он не обозвал, а дал тебе точную социально-экономическую характеристику. Ты полез к чужому зверю, которого не знаешь, в чужой клинике, в которую проник по поддельному документу, и выпустил существо, которое весь вечер орало про революцию и летало по потолку, пока моя ассистентка пыталась его поймать шваброй. Шваброй, Саня!
Саня поднял ладони в защитном жесте.
— Зато я Ксюхе помогал! Мы вместе ловили! Командная работа!
— Командная работа — это когда результат положительный. А у вас результат — разгромленная приёмная, разлитый эфирный раствор стоимостью двенадцать тысяч рублей, качающийся плафон и пациенты, которые слушали часовой концерт революционной совы вместо того, чтобы спокойно выздоравливать.
Саня потупился. Ненадолго — секунд на пять, что для Сани было эквивалентом глубокого раскаяния.
Я потёр виски. Устал. Бесконечный день, утром была Зинаида Павловна, потом Госпиталь, операция, Дронов, Маша, обратная дорога, и на финише — вот это.
Ладно. Толку от скандала — ноль. Разбитое не склеишь, а разлитое не соберёшь. Но убрать можно и нужно.
— Так. Слушайте оба, — сказал я тем самым тоном уставшего деда, который срабатывал безотказно в прошлой жизни. — Саня, бери швабру. Ксюша, бери антисептик, флакон на верхней полке, белая этикетка с синей полосой. У вас десять минут. Пол должен блестеть, а запах пернатой революции должен исчезнуть из этого помещения. Вопросы?
Ксюша вытянулась по стойке смирно. Саня открыл рот, чтобы возразить, встретил мой взгляд и закрыл обратно.
— Вопросов нет, — подтвердил он, принимая швабру с видом человека, которому вручили крест и предложили нести его на Голгофу.
Ксюша метнулась к шкафу, достала антисептик и принялась протирать поверхности с рвением кающейся грешницы. Саня ткнул шваброй в лужу эфирного раствора, размазал её в полосу пошире, поморщился, перехватил черенок и начал сызнова, на этот раз с некоторым подобием системы.
Я оставил их и ушёл в подсобку.
Здесь было тихо. Тот уголок покоя, который Феликс, при всём размахе своего бунта, не успел разгромить, потому что основное действие развернулось в приёмной. Медицинские шкафы стояли на месте, полки не пострадали, и даже запас алхимических реагентов оказался цел — Ксюша, надо отдать ей должное, ничего критически важного не разбила.
Пуховик лежал в вольере и поднял голову, когда я подошёл. Фиксаторы на задних лапках мигали зелёным, ровно, стабильно, и сами лапки выглядели лучше, чем утром: мышцы под белой шерстью обрели тонус, суставы сгибались в правильном диапазоне. Барсёнок шевельнул задней левой — медленно, неуверенно, но самостоятельно, без помощи фиксатора.
Прогресс. Маленький, но настоящий.
Я присел рядом с вольером, протянул руку сквозь прутья и почесал Пуховика за ухом. Он ткнулся носом в ладонь, и шерсть была прохладной — нормальная температура для снежного барсёнка, Ядро работало штатно, генерируя характерный для этого вида лёгкий холодок.
Я улыбнулся и почесал сильнее.
Искорка спала в тазу. Вода была тёплой, чуть выше дневной нормы, но в пределах допустимого. Оранжевое мерцание под кожей пульсировало ровно, спокойно, шесть вспышек в минуту, здоровый ночной ритм для саламандры.
Она даже не шевельнулась, когда я подошёл, только пузырь поднялся к поверхности воды и лопнул с мягким «плоп», выпустив маленькое облачко тёплого пара с привкусом карамели.
Хорошая девочка. Спи.
Скоро нужно будет думать что с ней дальше делать. Она уже здорова и ей нужен активный образ жизни.
Пухлежуй обнаружился теперь под кушеткой. Лежал на боку, поджав короткие лапки, и тихо гудел. Не тревожно — сыто, умиротворённо, басовитым гулом, от которого вибрировал пол. Я нагнулся, заглянул под кушетку. Пухлежуй открыл один глаз, посмотрел на меня, зевнул — пасть оказалась широкой и совершенно беззубой — и снова закрыл.
Его я осмотрю завтра. Саня наверняка притащил его не просто так — значит, что-то беспокоит. Но зверёк выглядел здоровым: мех густой, гудит ровно, аппетит явно в порядке, если судить по тому, что от кушетки он уже отгрыз кусочек обивки.
Я выпрямился и подошёл к клетке Феликса.
Покрывало висело неподвижно. Из-под него не доносилось ни звука — ни уханья, ни шипения, ни революционных лозунгов. Подозрительно тихо. Совы умеют обижаться — молча, демонстративно, всем своим видом транслируя презрение к окружающей действительности, и Феликс в этом искусстве был чемпионом.