Александр Лиманский – [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (страница 59)

Она усмехнулась. Тонко, одним уголком рта.

— Монополия, Кучер. Тот, кто это получит, выкинет «РосКосмоНедра» с рынка за одно десятилетие. Праймий станет побочным продуктом. А настоящая валюта будет ходить на четырёх лапах и летать на перепончатых крыльях, — закончила Кира.

Я повертел Ядро в пальцах. Багровая пульсация стала чуть ярче, словно камень чувствовал разговор о себе и решил поучаствовать. Шнурок поднял морду, ткнулся носом в мою ладонь и тихо заскулил, тянясь к чёрной сфере, как тянулся к ней всегда, с тех пор как мы вытащили её из мёртвой Матки в шахте, и в этом инстинктивном, генетическом притяжении было что-то, что я пока не мог объяснить.

— Она врёт, Корсак, — послышался голос Алисы. Тихий, усталый, надтреснутый.

Она закончила перевязку, села на пол рядом с раненым и вытерла руки о штанины, оставив на ткани бурые разводы.

— Или просто не знает всей правды, — добавила Алиса.

Кира скривилась. Дюк покосился на Алису, потом на меня. Сашка выпрямился.

— Расскажи, — сказал я.

Алиса помолчала. Потёрла переносицу большим и указательным пальцем. Парень с пневмотораксом спал рядом с ней, и ровное дыхание раненого, которого она собственными руками вытащила из смерти час назад, казалось, придало ей решимости.

— Я не полевой хирург, Корсак. Вернее, не только. — Она опустила руки на колени. Пальцы подрагивали. — На Земле я была ведущим нейробиологом проекта «Химера». Второй отдел, лаборатория адаптивных нейроинтерфейсов. Я разработала прототипы нейронных мостов, те самые, на основе которых потом сделали прошивку «Генезис».

— Шеф… — Голос Евы в голове был тихий. Напряжённый.

Я мысленно попросил подождать.

— Изначальная задача была простой, — продолжала Алиса, и голос её обрёл ту ровную, отстранённую интонацию, которой учёные пользуются на конференциях, когда докладывают о результатах, вывернувших им душу наизнанку. — Ускорить регенерацию аватаров в полевых условиях. Мы изучали, как биологические нейросети местной фауны обрабатывают сигналы регенерации, и пытались адаптировать эти алгоритмы для человеческих нейрочипов. Красивая наука. Чистая. Я была идиоткой и верила, что она останется чистой.

Она замолчала на секунду. Конвертоплан качнулся на воздушной яме, и раненый на носилках застонал.

— Потом проект забрали у нас и передали военным. Штерну. — При этом имени лицо Алисы дёрнулось, коротким непроизвольным спазмом. — Он решил, что адаптировать алгоритмы слишком долго. Проще скрестить напрямую. Человеческие нейросети с динозавровыми. Живые гибриды, управляемые через мицелиевую сеть.

В салоне стало тихо. Даже женщина-лаборант перестала хныкать.

— Я видела результаты. Операторов, вживлённых в динозавров. Людей, у которых сознание было размазано между человеческим мозгом и рептильным стволом. — Алиса говорила ровно, монотонно, глядя на свои руки. — Они кричали, Корсак. Одновременно двумя глотками. Человеческим ртом и зубастой пастью. Два голоса в унисон. Когда я закрывала глаза, мне казалось, что стены лаборатории ревут…

Она оборвала себя. Сглотнула. Тишина в салоне стала вязкой, как мазут.

— Я попыталась слить данные парламентской комиссии на Земле. Собрала доказательства, зашифровала, нашла канал через старого однокурсника в министерстве. Меня раскрыли на третий день. — Алиса усмехнулась, коротко, горько, усмешкой человека, который давно пережил собственное поражение и носит его привычно, как старый шрам. — Тюрьма или контракт «Омега». Мне стёрли часть допусков, обнулили научные публикации и сослали сюда, на «Четвёрку», штопать расходников. Нейробиолог с тремя патентами и индексом цитирования выше крыши, который три года подряд зашивает порезы и меняет дешёвые чипы в медблоке размером с чулан.

Контракт «Омега». Я вспомнил, как Док спрашивал её об этом в «Мамонте», и как она отрезала: «Закрой тему». Теперь тема открылась сама, и внутри оказалось ровно то, что я подозревал с самого начала. Слишком хорошие руки для полевого медика. Слишком точные разрезы. Слишком глубокое знание нейроинтерфейсов, проявляющееся каждый раз, когда она чинила мой аватар.

Нейробиолог, запертая в клетке контракта, как запирают птицу, которая умеет летать, чтобы она не улетела с чужими секретами.

Алиса посмотрела на Ядро. Багровый свет окрасил её усталое лицо в красноватые тона.

— Ядро это не просто квантовый процессор, Кучер. Это живой архив. В нём записана полная структура мицелиевой сети, все алгоритмы управления, все протоколы регенерации. Всё, что Штерн и его люди пытались получить вручную, расчленяя живых операторов. — Она помолчала, и следующие слова произнесла с тяжёлой, уставшей уверенностью человека, который знает свою область лучше всех в этом салоне. — Корпоративные боссы на Орбите удавятся, но не дадут ему пропасть. Для них это не камень. Это миллиарды кредитов, запечатанные в скорлупу.

Я молча перекатил Ядро с ладони на ладонь. Пульсирующее. Тяжёлое.

Миллиарды кредитов. Рабские контракты. Парламентские комиссии. Гибриды, кричащие двумя глотками. Мой сын, сидящий рядом, живой, с ушибленным плечом и грязным лицом. Двадцать три спасённых специалиста в этом салоне. Связанная наёмница на полу. Маленький троодон, лижущий мне пальцы. И чёрный камень в ладони сапёра, который за всю жизнь не заработал и десятой доли того, что стоила эта штука.

Идеальный рычаг. Нужно только найти точку опоры.

Сапёры не ищут чудес. Сапёры ищут точки напряжения.

— Командир! — Фид крикнул из кабины. — На радаре засветка! Нас ведут орбитальные системы наведения. И… рация ожила. Защищённый канал!

Я убрал Ядро в подсумок. Застегнул клапан. Поднялся, и колено хрустнуло. Нога почти не держала, но я дошёл до кабины, опираясь о переборки, чувствуя, как вибрация корпуса передаётся через ладони, через плечи, через весь побитый, изношенный каркас «Трактора». Упал в кресло второго пилота.

Приборная панель мерцала зелёными и жёлтыми индикаторами, а на центральном экране радара ползла яркая отметка, висевшая точно за хвостом конвертоплана на расстоянии сорока километров. Орбитальный зонд слежения. Или ракетный перехватчик. Или и то, и другое.

Отметка держала дистанцию, не приближаясь, не отдаляясь, просто шла следом.

Рация шипела на защищённом канале. Я взял тангенту. Холодный ребристый пластик лёг в ладонь привычно. Нажал кнопку передачи.

— Кучер на связи, — проговорил я.

Пауза. Треск статики. Потом голос. Знакомый, хриплый, злой.

— Рома, твою мать.

Гриша. Майор Григорий Епифанов. Мой старый боевой друг, честный служака, зажатый рамками гнилой системы. И сейчас его голос звучал так, как звучит голос человека, которого разбудили среди ночи и сообщили, что его лучший друг ограбил банк.

— Орбита приказала сбить вас над горами. Вы угнали борт, нарушили дюжину директив, у вас на борту неопознанные гражданские и труп радарной системы. Сдавайтесь, я попробую выбить вам трибунал вместо расстрела на месте, — спешно объяснил он.

Я смотрел на радарную отметку. Сорок километров. На этой высоте перехватчик догонит конвертоплан за три минуты. Ракета «воздух-воздух» долетит за тридцать секунд.

Три минуты. Или меньше. В зависимости от того, насколько нервный палец лежит на кнопке пуска.

Но нервный палец это про солдат. А на Орбите сидят не солдаты. На Орбите сидят менеджеры. Люди, которые считают деньги быстрее, чем пули летят. И для них двадцать семь собственных специалистов в салоне этого конвертоплана стоят дороже, чем ракета, которая их убьёт. Потому что ракету можно списать, а иски от семей и скандал в прессе списать нельзя.

Вот она. Точка напряжения.

— Гриша, — сказал я ледяным тоном. — Я знаю, что Орбита слушает канал. Пусть слушают. Внимательно.

Тишина в эфире. Только тихое потрескивание статики.

— На борту двадцать семь спасённых специалистов'РосКосмоНедра', которых Корпорация бросила на «Востоке-5» умирать. Доктор Алиса Скворцова, ведущий нейробиолог проекта «Химера», автор трёх патентов на нейроинтерфейсы, которые ваши люди у неё украли. Живая наёмница Синдиката «Семья», готовая к допросу, — я сделал паузу. Долгую, выверенную. Потому что следующее слово стоило больше, чем всё, что я произнёс до этого. — И Ядро Матки. Абсолют.

Тишина стала другой. Плотной, звенящей. Я почти слышал, как на Орбите кто-то уронил стакан.

— Гриша, Ядро лежит в канистре. Вокруг него полкило бризантной взрывчатки и радиодетонатор, завязанный на мой пульс, — добавил я.

Это было враньё. Но радиодетонатора на пульсе не существовало. Однако люди на Орбите не знали этого. А проверять блеф ракетой «воздух-воздух», когда в салоне их специалисты и бесценный биологический артефакт, было бы… непопулярным решением. Даже для корпорации, которая списывала целые базы.

— Если конвертоплан тряхнёт от ракеты, или если мой аватар умрёт, Ядро превратится в пыль. Миллиарды кредитов и годы исследований Корпорации сгорят за полсекунды, — сказав это, я ненадолго замолчал.

Представил, как на Орбите сейчас переглядываются люди в дорогих костюмах. Как кто-то тянется к калькулятору. Как у кого-то потеет лоб. Хорошее было представление. Почти компенсировало сломанное колено и пулевую борозду на визоре.

— Мои условия. Зелёный коридор до Орбитального Шпиля. Экстренный подъём на Землю для всего экипажа и спасённых специалистов. Полная аннуляция контрактов «Омега» для доктора Скворцовой и Василия Котова. По миллиону кредитов подъёмных на земные счета для трёх бойцов моей группы: Фида, Дюка и Джина. Чистые документы для моего сына Александра Корсака и для меня.