Александр Лиманский – [де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм (страница 22)

Мы перебрались через баррикаду, оставив скелеты за спиной. Шесть человек, которые стреляли до последнего патрона в то, что не умирает. Шесть человек, которые заперли себя в горе вместе с этим «что-то». Их история закончилась здесь, за перевёрнутыми вагонетками, а наша только начиналась, и мне очень хотелось, чтобы финал у неё был другим.

Тоннель за баррикадой расширился. Потолок ушёл вверх, стены раздвинулись, и лучи фонарей уже не доставали до противоположных углов, теряясь в пространстве, которое ощущалось скорее на слух, чем на глаз. Эхо шагов стало гулким, растянутым, как в пустом ангаре, и каждый звук множился, отскакивал от невидимых стен и возвращался с опозданием, искажённый расстоянием.

Чёрная слизь на стенах стала гуще. Она покрывала бетон сплошным слоем, поблёскивая в свете фонарей с тем тусклым маслянистым блеском, который бывает у нефтяных пятен на воде. Местами она свисала с потолка тяжёлыми каплями, застывшими на полпути к полу, как сталактиты в пещере, только мягкие, упругие, подрагивающие от вибрации наших шагов.

Через сорок метров мы упёрлись в дверь.

Гермодверь. Тяжёлая, стальная, вделанная в бетонный косяк толщиной в полметра. Стандартный шлюз горной выработки, рассчитанный на аварийную герметизацию в случае прорыва грунтовых вод или выброса газа. Такие двери ставились на каждом переходе между зонами шахтного комплекса, и каждая весила под тонну. Открывались электроприводом, закрывались автоматически при срабатывании аварийного протокола.

Эта была закрыта. Плотно, окончательно, с тем тупым упрямством стали, которое не поддаётся ни уговорам, ни пинкам.

Панель управления справа от двери, тактильный экран в металлическом корпусе, была разбита. Стекло лопнуло паутиной трещин, корпус вмят, проводка внутри оголена и покрыта зелёным окислом. Кто-то ударил по панели чем-то тяжёлым, намеренно и точно, выводя из строя единственный штатный способ открыть дверь.

Или закрыть.

Я подошёл вплотную и положил ладонь на холодную сталь. Включил «Дефектоскопию».

Дверь проступила в знакомой контурной сетке. Толщина створки двадцать миллиметров, усиленная рёбрами жёсткости. Три петли слева, каждая толщиной в мою руку. Засов, горизонтальный стальной брус сечением восемь на восемь сантиметров, задвинут в пазы с обеих сторон косяка. Засов держал дверь, как замок держит сейф, и механизм, который должен был его убирать, электромотор в нижней части рамы, был повреждён. Обмотка сгорела, шестерни заклинило. Панель разбили уже после того, как дверь закрылась, чтобы никто не смог открыть.

Ещё один замок. Ещё одна попытка удержать что-то внутри. Или удержаться самим.

Я деактивировал перк и повернулся к группе.

— Засов задвинут изнутри. Механизм мёртв. Панель тоже. Кто-то позаботился, чтобы дверь не открыли обратно.

— Вскроешь? — Гризли задал вопрос тоном человека, который не спрашивает, а подтверждает.

— Дай пять минут.

Я снял с разгрузки резак. Компактный термический инструмент размером с крупный пистолет, с керамическим соплом и баллоном топливной смеси, закреплённым снизу. Штатная принадлежность инженерного аватара, способная за минуту перерезать стальной пруток толщиной в палец. Или, при определённом навыке, разрезать петлю бронированной двери.

Активировал [АВТОМАТИЧЕСКУЮ СВАРКУ] в режиме резки. Перк подсветил на визоре оптимальные линии реза, температурный профиль, скорость подачи. Всё, что нужно для чистой работы. Остальное додумали руки.

Сопло резака зашипело и выплюнуло тонкий голубоватый язычок пламени, от которого по тоннелю пополз острый озоновый запах, перебивший на секунду затхлую сладость тления. Я поднёс пламя к верхней петле. Металл потемнел, покраснел, побелел. Искры полетели веером, яркие оранжевые звёзды в зеленоватом полумраке ноктовизора, и сталь потекла, как мёд с ложки, роняя тяжёлые капли на пол, где они застывали, шипя и потрескивая на пыльном бетоне.

Первая петля. Рез прошёл за сорок секунд. Я перешёл ко второй.

Группа ждала. Фид контролировал тыл, развернувшись к баррикаде, за которой лежали мертвецы. Кира стояла слева от двери, прижавшись спиной к стене, и ствол её винтовки смотрел в потолок, готовый опуститься в любом направлении за долю секунды. Док проверял медкомплект, пересчитывая инъекторы с дотошностью фармацевта перед сменой. Гризли стоял у меня за плечом и молча наблюдал за тем, как искры падают на бетон.

Шнурок сидел в метре от двери и смотрел на голубое пламя резака с гипнотической неподвижностью. Зрачки сузились в вертикальные щёлки, отражая огонь двумя янтарными точками. Страх, который гнал его прижиматься к моей ноге, уступил место любопытству. Миллионы лет эволюции не подготовили троодона к зрелищу человека, режущего сталь огнём, и маленький хищник не знал, в какую категорию это поместить, в «опасно» или «интересно». Судя по подрагивающему кончику хвоста, он колебался.

Вторая петля. Третья. Металл поддавался неохотно, толстый, упрямый, с высоким содержанием хрома, рассчитанный на то, чтобы выдерживать коррозию, давление грунтовых вод и, по всей видимости, попытки вырваться наружу того, что сидит по ту сторону. Но резак справлялся, и через четыре минуты тридцать секунд три петли были перерезаны, а створка держалась только на засове, который из запора превратился в ось вращения.

Я выключил резак. Убрал в разгрузку. Горячее сопло обожгло ткань кобуры, и лёгкий запах палёного нейлона добавился к коктейлю из озона, расплавленного металла и вездесущего тления.

— Готово, — сказал я. — Сейчас дверь пойдёт. Если засов не выдержит, она упадёт внутрь. Тонна стали, так что не стойте на пути.

Я упёрся плечом в край створки и надавил. Дверь заскрипела. Засов, лишённый поддержки петель, принял на себя весь вес и начал гнуться, миллиметр за миллиметром, с протяжным стоном металла, который звучал в тишине тоннеля как крик раненого животного.

Ещё нажим. Засов выгнулся дугой. Створка накренилась, отходя от косяка сверху, и в образовавшуюся щель хлынул воздух с другой стороны, густой, тёплый, тяжёлый, с запахом, от которого «Генезис» мигнул новым предупреждением:

[НЕИДЕНТИФИЦИРОВАННЫЕ ОРГАНИЧЕСКИЕ СОЕДИНЕНИЯ. БИОСИГНАТУРА: МНОЖЕСТВЕННЫЕ ИСТОЧНИКИ. УРОВЕНЬ УГРОЗЫ: НЕОПРЕДЕЛЁН].

Множественные. Неопределён. Два слова, которые в переводе с языка военного ИИ означали «я понятия не имею, что там, но оно живое и его много».

Засов лопнул.

Дверь рухнула внутрь, и тонна стали ударила о каменный пол с грохотом, от которого содрогнулся тоннель. Эхо понеслось вглубь, отражаясь от невидимых стен, множась, нарастая, превращаясь в раскатистый гул, который затухал долго, медленно, неохотно, как гром после близкой молнии.

Потом наступила тишина. Густая, настороженная, ждущая.

И в этой тишине я услышал то, чего слышать не хотел.

Капель. Та же мерная, ритмичная капель, что встретила нас на входе. Только здесь она звучала иначе. Ближе. Громче. И между ударами капель, на самой границе слышимости, что-то ещё. Шорох. Лёгкий, влажный, как звук мокрой ткани, которую тянут по полу.

А потом шорох прекратился.

Мы вышли из тоннеля в пространство, которое фонари отказывались освоить.

Лучи уходили вперёд и растворялись в темноте, не встречая преграды, и только эхо шагов, усиленное и искажённое расстоянием, подсказывало масштаб. Зал был огромен. Бывший цех обогащения или зал распределения, судя по силуэтам конвейерных лент, проступавших из мрака, и тяжёлым железным конструкциям под потолком, который терялся где-то наверху, за пределами досягаемости света.

Четыре фонаря шарили по пространству, выхватывая фрагменты, как прожектор выхватывает куски сцены в тёмном театре. Колонны, поддерживающие свод. Опрокинутые транспортные тележки. Пульт управления у дальней стены, с выбитыми экранами и выдранной проводкой. Каждый фрагмент был мёртвым, ржавым, покрытым толстым слоем пыли и всё той же чёрной слизью, которая из отдельных пятен в тоннеле превратилась здесь в сплошной покров.

Слизь была везде. На полу, на стенах, на конвейерных лентах, на потолочных балках. Она покрывала каждую поверхность с равномерностью, которая не бывает случайной, словно зал целиком окунули в чан с чёрным клеем и дали обсохнуть. Под ботинками она пружинила, упругая и тёплая, живая на ощупь, и при каждом шаге издавала влажный чмокающий звук, от которого хотелось поднять ноги и больше никогда не ставить их на этот пол.

Потом луч моего фонаря зацепил первый кокон.

Овальный нарост на стене, метрах в двух от пола, размером с крупную собаку. Поверхность гладкая, блестящая, того же чёрного цвета, что и слизь, только плотнее, толще, с видимой внутренней структурой. Он крепился к стене двумя утолщениями, похожими на корни, и слегка покачивался, хотя в зале не было ни ветра, ни сквозняка.

Я повёл фонарём дальше. Второй кокон. Третий. Пятый. Десятый.

Они висели гроздьями. На стенах, на колоннах, на конвейерных лентах, на потолочных балках. Рядами и кучами, крупные и мелкие, от размера футбольного мяча до размера взрослого человека. Некоторые висели поодиночке, некоторые слипались по три-четыре штуки, образуя скопления, похожие на виноградные гроздья, выращенные в аду.

Сотни. Фонарь считал за меня, выхватывая из темноты всё новые и новые, и каждый следующий луч освещал очередную гроздь, и мозг перестал считать на третьем десятке, потому что арифметика стала бессмысленной. Их было много. Очень много. Достаточно, чтобы заполнить бывший цех от стены до стены и превратить его в нечто, чему в моём словаре подходило только одно слово.