Александр Лиманский – [де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм (страница 23)

Гнездо.

Я замер. Поднял кулак, стандартный сигнал «стоп». Группа встала.

Активировал «Сейсмическую Поступь» в пассивном режиме.

Перк работал как стетоскоп, только вместо сердцебиения пациента он слушал вибрации окружающего пространства, улавливая колебания, которые человеческое ухо пропускало. Пол под ботинками превратился в мембрану, передающую каждое движение, каждый толчок, каждый импульс на сотни метров вокруг.

И я услышал.

Тук-тук. Пауза. Тук-тук. Пауза. Тук-тук.

Ритм. Медленный, размеренный, с интервалом около двух секунд. Сердцебиение. Замедленное, глубокое, как у спящего зверя. Оно шло от ближайшего кокона, передаваясь через стену, через пол, через слизь, которая соединяла всё в единую живую сеть.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

От второго кокона. От третьего. От десятого. Каждый бился в своём ритме, слегка отличающемся от соседнего, и все вместе они создавали полифонию, тихую, мерную, наполняющую зал гулом, который я чувствовал подошвами, коленями, позвоночником. Сотни сердец, бьющихся в темноте. Сотни тварей, спящих в своих чёрных мешках, ожидая чего-то.

Или кого-то.

Я поднёс руку к гарнитуре. Прижал кнопку передачи. Голос, который вышел из моего горла, был тихим, ровным и очень спокойным, потому что паника в рации убивает быстрее пуль.

— Командир. Там живое. В каждом коконе. Сердцебиение замедленное. Анабиоз.

Тишина в эфире. Полторы секунды, которые казались минутой.

— Сколько? — голос Гризли, тоже тихий, тоже ровный.

— Сотни.

Ещё секунда тишины. Потом короткий выдох, который мог быть и матом, и молитвой.

— Шеф, — голос Евы прорезался на внутреннем канале, и впервые за всё время нашего знакомства в нём не было ни сарказма, ни иронии, только сухая, деловитая настороженность аналитической системы, обнаружившей нечто, что не вписывалось в базу данных. — Это не просто звери. Биосигнатуры странные. Несколько генетических профилей в одной особи. Я бы сказала «гибриды», но это слово подразумевает скрещивание двух видов, а здесь я насчитываю минимум четыре. Такого не бывает. Точнее, не должно быть.

Хм. Четыре вида в одном теле. Я вспомнил лабораторию Штерна, карантинный блок, клетки с тварями, которых полковник пытал и модифицировал ради своих поганых экспериментов. Вспомнил изуродованных динозавров с вживлёнными контроллерами, с пересаженными конечностями, с глазами, в которых не осталось ничего от живых существ.

Штерн занимался этим на «Четвёрке». Небольшая лаборатория, несколько десятков образцов.

А что, если здесь, в этой шахте, кто-то делал то же самое? Только давно. И масштабнее. Гораздо масштабнее. И эксперимент вышел из-под контроля.

«Они не умирают.»

Надпись на стене обрела новый смысл. Тяжёлый, конкретный. Мертвецы за баррикадой отстреливались от этих тварей, и пули их не убивали. Регенерация? Мутация? Какой-нибудь побочный эффект генетических экспериментов, превративший подопытных динозавров в нечто, что не подчиняется обычным правилам смерти?

Вопросов было больше, чем патронов в магазине. А патроны, как подсказывал опыт, могли понадобиться раньше, чем ответы.

— Отходим? — одними губами спросил Фид. Он стоял рядом, и его обычная ухмылка пропала, как не бывало, а на смену ей пришло выражение профессионала, который оценил обстановку и пришёл к выводу, что обстановка паршивая.

Гризли медлил. Я видел, как он думает, как перебирает варианты, как взвешивает миссию против риска и пытается найти баланс. Пятьдесят тысяч кредитов на одной чаше. Сотни неизвестных тварей в анабиозе на другой. Командирское решение, от которого зависело, выйдем мы отсюда своими ногами или не выйдем совсем.

Он не успел ответить.

Луч фонаря Дока, который медленно водил им по залу, фиксируя коконы с тем же профессиональным любопытством, с каким он осматривал скелеты, остановился на одном из наростов. Прямо на уровне глаз, на колонне в трёх метрах от нас. Луч задержался на поверхности кокона на секунду, может, две.

Кокон дёрнулся.

Резкое судорожное движение, от которого по чёрной оболочке пошла рябь, как по луже, в которую бросили камень. Слизь натянулась, треснула с влажным звуком, похожим на чавканье, и из щели показалось что-то бледное.

Лапа. Когтистая, длиннопалая, покрытая не чешуёй, а голой, молочно-белой кожей, влажной и блестящей, как у новорождённого. Когти длинные, загнутые, полупрозрачные, с видимой сетью тёмных сосудов внутри. Пальцы разжались, сжались, разжались снова, пробуя воздух, привыкая к пространству за пределами кокона.

Потом тварь завизжала.

Звук вошёл в череп как сверло. Тонкий, пронзительный, на частоте, от которой зубы свело судорогой, а ноктовизор «Генезиса» пошёл помехами, рябью, горизонтальными полосами, как старый телевизор с плохой антенной. Визг заполнил зал, отразился от стен, от потолка, от пола, и вернулся усиленный многократно, превращённый эхом в волну, которая ударила по барабанным перепонкам с почти физической силой.

На визг отозвалось всё.

Ближайшие коконы затряслись одновременно, и по залу прокатился звук, который я запомню до конца жизни. Треск. Влажный, хрусткий, множественный, как если бы сотня яиц лопнула одновременно. Чёрная слизь рвалась, расползалась, обнажая то, что прятала внутри, и в темноте замелькали бледные конечности, выгнутые спины, провалы безглазых морд с разинутыми пастями.

С потолка посыпались тени. Тяжёлые, мокрые шлепки о каменный пол, один за другим, как град, и каждый шлепок означал, что очередная тварь проснулась, упала вниз и уже стоит на ногах, поворачивая безглазую голову в нашу сторону, ориентируясь на звук, на тепло, на запах живой крови.

Стены зашевелились. Коконы на них лопались, как нарывы, извергая содержимое, и бледные тела отделялись от чёрной слизи с хлюпающим звуком, падали на пол и тут же поднимались, быстро, рывком, с нечеловеческой координацией существ, которые не знают неловкости и слабости.

Зал наполнился движением. Шорох когтей по камню, чавканье слизи, тихий свистящий шёпот дыхания, который шёл отовсюду и ниоткуда. Десятки теней. Может, больше. Фонари метались, выхватывая из темноты вспышки бледной кожи, блеск когтей, провалы пастей, но каждый луч находил новую тварь, и новую, и ещё одну.

— Контакт! — голос Гризли разорвал тишину, как выстрел. — Круговая оборона! Огонь по ублюдкам!

Я вскинул ШАК-12 к плечу. Приклад ударил в плечевой сустав «Трактора» привычной тяжестью, и ладони обхватили цевьё и пистолетную рукоять с тем автоматизмом, который не требует мыслей. Палец лёг на спусковой крючок. Ноктовизор высветил ближайшую тварь в двенадцати метрах, бледный силуэт, движущийся к нам рваными короткими рывками, как сломанная марионетка.

Шнурок зашипел. Яростно, громко, с той отчаянной храбростью маленького зверя, который знает, что не победит, но всё равно скалит зубы, потому что так велит кровь. Его тело метнулось за мою ногу и прижалось к голени, и я чувствовал, как когти впились в материал ботинка, вцепившись намертво, как якорь в грунт.

В темноте перед нами зашевелились сотни.

Глава 8

Первая тварь выпала из кокона целиком, хлопнувшись о бетон с мокрым шлепком, от которого во все стороны полетели брызги чёрной слизи. Секунду она лежала, скрюченная, мокрая, похожая на новорождённого телёнка, если бы у телёнка были когти длиной в палец и пасть, способная открыться под углом, от которого у меня свело скулы от одного взгляда. Потом конечности распрямились, рывком, будто кто-то дёрнул за невидимые нити, и тварь встала.

Она повернула голову в нашу сторону. Глаз не было. Вместо глазниц гладкие впадины, затянутые бледной полупрозрачной кожей, под которой пульсировали тёмные сосуды. Ноздри, широкие, вывернутые, раздувались, втягивая воздух порциями, и я понял, что она нас нюхает. Ориентируется по запаху, по теплу, может быть, по вибрации наших шагов, как змея чувствует добычу через землю.

Пасть открылась. Ряды мелких игольчатых зубов, заходящих друг за друга, как у рыбы-удильщика. Из горла вырвался тот же визг, тонкий, сверлящий, и ноктовизор снова зарябил помехами.

А в темноте за ней, в глубине зала, коконы трескались один за другим, и влажное чавканье множилось, нарастало, заполняло пространство звуком, от которого хотелось закрыть уши и бежать.

Потом она побежала на нас.

— Круговая! — рык Гризли ударил по ушам, как пощёчина, и мышцы сработали раньше мозга.

Я выжал спусковой крючок ШАК-12.

Приклад толкнул плечо. Мягко, увесисто, с той контролируемой отдачей, которую давал перк «Стабилизации», гасивший импульс до ощущения лёгкого тычка.

Двенадцатый калибр послал тяжёлую пулю вперёд, и голова первой твари лопнула, как перезревший арбуз, разбрызгав по полу что-то тёмное, густое, не похожее на кровь. Тело по инерции пробежало ещё два шага и рухнуло, дёргаясь, скребя когтями по камню.

Вторая тварь выскочила из-за колонны справа. Я перевёл ствол.

Выстрел. Попадание в грудь. Тварь отбросило назад на метр, и она упала, но тут же начала подниматься, и в рваной ране на груди что-то шевелилось, копошилось, затягивая дыру на глазах.

Третий выстрел. В голову. Тварь обмякла.

Только в голову. Остальное бесполезно. Мозг зафиксировал правило и передал рукам, а руки уже работали сами, наводя ствол, выцеливая бледные безглазые черепа в зеленоватом мареве ноктовизора и посылая двенадцатый калибр туда, где у нормальных существ находился мозг. Если у этих тварей вообще был мозг.