Александр Лиманский – [де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм (страница 21)

[НЕИДЕНТИФИЦИРОВАННОЕ ОРГАНИЧЕСКОЕ СОЕДИНЕНИЕ. БИОСИГНАТУРА: СОВПАДЕНИЙ В БАЗЕ НЕ НАЙДЕНО].

Не найдено. Просто прекрасно. Чёрная дрянь на стенах, которую даже военный ИИ не может опознать. Мой личный список причин не лезть в эту шахту пополнился ещё одним пунктом. Список причин лезть по-прежнему состоял из одного: пятьдесят тысяч кредитов и информация, которая могла пригодиться для похода на «Восток-5».

Технически, это два пункта. Но кого волнует арифметика, когда ты уже внутри.

— Что за дерьмо на стенах? — Фид посветил фонарём и потрогал чёрное пятно стволом автомата. Ствол скользнул по поверхности, оставив блестящий след, и Фид отдёрнул оружие с выражением человека, который потрогал что-то мерзкое и немедленно пожалел.

— Хрен знает, — честно ответил я. — Ева не опознаёт.

— Обнадёживает.

Группа выстроилась в колонну. Фид ушёл вперёд на десять метров, растворившись в зеленоватом полумраке ноктовизора так, что от него остались только тихие шаги и изредка мелькающий луч фонаря. Я двигался за ним, Гризли за мной. Кира и Док замыкали, контролируя тыл.

Шнурок шёл вплотную к моей ноге, прижимаясь боком к голени «Трактора» так плотно, что я чувствовал тепло его тела через синтетическую кожу. Перья на загривке стояли дыбом, хвост прижат к земле, зрачки раскрыты до предела, превратив янтарные радужки в тонкие кольца вокруг чёрных провалов. Ему здесь не нравилось. Каждый инстинкт, отточенный миллионами лет эволюции, кричал маленькому хищнику, что это место опасно. Что сюда не надо.

Умный зверь. Мне бы его чутьё.

Тоннель тянулся прямо, с лёгким уклоном вниз. Под ногами хрустело, и я опустил фонарь, чтобы рассмотреть, по чему иду. Щебень, пыль, осколки стекла от разбитых ламп. Стреляные гильзы, россыпью, потемневшие от времени. Калибр 5.45, стандартный для АК-105М, который стоял на вооружении охраны шахт «РосКосмоНедра». Много гильз. Десятки, если не сотни. Кто-то расстрелял здесь не один магазин.

Сто метров от входа. Может, сто двадцать. Фонарь Фида замер впереди, и до меня долетел его голос, тихий, но чёткий:

— Контакт. Баррикада.

Я ускорил шаг и через несколько секунд увидел то, что остановило разведчика.

Баррикада перегораживала тоннель от стены до стены. Перевёрнутые вагонетки, поставленные на бок и упёртые друг в друга, образовывали основу. Между ними набиты мешки с песком, расползшиеся от времени и сырости, обнажившие внутренности серо-жёлтой массы, похожей на спрессованную глину. Сверху ящики, железные, деревянные, какие нашлись, наваленные в два слоя для высоты. Кто-то даже приварил к вагонеткам куски рельс, создав подобие бойниц, узких щелей, через которые можно было вести огонь.

Импровизация. Грамотная, быстрая, из подручных средств. Сделано людьми, которые знали, что делают, и делали это в спешке. Я мог оценить работу профессионально: баррикада была собрана за час, максимум два. Без инструментов, без чертежей, на одном инстинкте и опыте.

И она была обращена вглубь шахты. Тот, кто строил, защищался от чего-то, идущего изнутри.

Мы перелезли через баррикаду. С другой стороны, за перевёрнутыми вагонетками, в тесном пространстве между укреплением и стеной тоннеля, лежали скелеты.

Шесть человек, в остатках брони охраны «РосКосмоНедра», серо-зелёный камуфляж, бронежилеты, наколенники, разгрузочные жилеты. Всё, что было органическим, ткань, кожа, ремни, сгнило и расползлось, обнажив кости и металлические элементы снаряжения. Всё, что было металлическим, покрылось ржавчиной такого цвета и толщины, что опознать конкретную модель оружия можно было только по силуэту.

Они лежали вповалку, друг на друге, за баррикадой. Как упали. Все лицом вглубь шахты, в сторону, откуда ждали врага. Ни один не повернулся к выходу, ни один не пытался бежать.

Последний рубеж. Они стояли здесь и стояли до конца.

Док присел рядом с ближайшим скелетом и включил фонарь на полную мощность. Белый луч залил кости безжалостным светом, и я увидел подробности, которых предпочёл бы не видеть: потемневший череп с пустыми глазницами, нижняя челюсть отвалилась и лежала рядом, зубы скалились в улыбке, которая не имела отношения к радости. Пальцы обеих рук сомкнуты на автомате, ржавом настолько, что ствол и цевьё слились в единый бурый монолит.

Док осторожно повернул череп, осматривая его со всех сторон. Провёл пальцами по рёбрам, по позвоночнику, по длинным костям рук. Тщательно, методично, с той бесстрастной внимательностью, которая отличает хорошего медика от равнодушного.

— Кости целы, — сказал он наконец, выпрямляясь и вытирая перчатки о бедро. — Следов укусов нет. Переломов нет. Трещин нет. Умерли не от зубов.

— А от чего? — спросил Гризли.

Док пожал плечами. Жест получился неуместно беззаботным рядом с шестью скелетами, но Док был из тех людей, которых близость смерти не подавляла, а переключала в рабочий режим, как хирурга переключает вид операционной раны.

— Без мягких тканей не скажу точно. Яд, удушье, обезвоживание. Может, тот самый газ, которым шахты иногда плюются. Может, что-то другое. Одно могу сказать: их не рвали и не грызли.

Кира подошла к другому скелету. Нагнулась, подняла автомат, который тот сжимал мёртвой хваткой. Кости пальцев хрустнули и рассыпались, когда она потянула оружие, и мелкие фаланги застучали по полу, как горсть игральных костей. Кира повернула автомат к свету. Попробовала оттянуть затвор. Металл не сдвинулся ни на миллиметр, сваренный ржавчиной в монолит.

— Затвор заржавел намертво, — констатировала она, и даже в её ровном голосе проскользнуло что-то, похожее на уважение. Отстегнула магазин. Встряхнула. Пусто. Ни одного патрона. — Магазин пустой. Отстреливались до последнего.

До последнего. Шесть человек за импровизированной баррикадой, с пустыми магазинами, лицом к врагу, который шёл из глубины шахты. Они знали, что патроны кончатся. Знали, что баррикада не вечна. И всё равно стреляли. Потому что когда выбор стоит между «стрелять и умереть» и «не стрелять и умереть», любой нормальный солдат выберет первое. Хотя бы ради ощущения, что ты сделал всё.

Я отвёл луч фонаря от скелетов и повёл по стенам. Бетон здесь был изрыт. Глубокие борозды, параллельные, по три в ряд, прочерченные в армированной поверхности с такой силой, что бетон крошился и обнажал арматуру. Борозды шли наискосок, сверху вниз, будто что-то огромное било по стене, промахиваясь мимо цели. Или не промахиваясь, а просто проходя мимо, задевая стену между делом.

Когти. Трёхпалые, судя по рисунку. Расстояние между бороздами около двадцати сантиметров. Я прикинул размер лапы, способной оставить такие следы, и ответ мне не понравился. Здесь прошло что-то крупнее ютараптора. Значительно крупнее.

Рядом с бороздами, в бетоне, пулевые отметины. Десятки. Глубокие, с характерными воронками рикошетов. Люди стреляли в стены, значит, стреляли в то, что двигалось вдоль стен. Быстро двигалось, если судить по разбросу.

А потом фонарь выхватил надпись.

Она шла по стене над баррикадой, крупными неровными буквами, нанесёнными чем-то бурым, загустевшим, растрескавшимся от времени. Буквы плыли, наползали друг на друга, написанные рукой, которая торопилась или дрожала. Или и то и другое.

«ОНИ НЕ УМИРАЮТ. МЫ ЗАПЕРЛИ ИХ С СОБОЙ.»

Фонари сошлись на надписи. Четыре луча, четыре белых пятна света на бурых буквах, от которых по стене тянулись подтёки, застывшие дорожками, как восковые слёзы на свече. Кровь или краска, без лабораторного анализа не определишь. Но я знал, чем пахнет кровь, когда она стоит на бетоне десять лет. Она пахнет ржавчиной. Точно так же, как всё в этом тоннеле.

Тишина повисла в воздухе. Пять человек стояли перед надписью и молчали, каждый по-своему, и в этом молчании было больше информации, чем в любых словах.

Они не умирают.

Мы заперли их с собой.

Шнурок прижался к моей ноге и тихо, почти неслышно заскулил. Высокий, тонкий звук на самом пороге восприятия, от которого мне стало холодно. Не телу. Тело «Трактора» не мёрзло. Холодно стало где-то глубже, в том месте, где старый солдат хранит своё чутьё на неприятности.

Шнурок не боялся хищников. Он вырос рядом с ними, он сам был хищником, пусть маленьким, пусть домашним, но с когтями и зубами, способными вскрыть сухожилие. Шнурок не боялся темноты. Ноктовизор троодона работал лучше любого прибора ночного видения. Шнурок не боялся запахов смерти, он нюхал мёртвого раптора, мёртвых бандитов, мёртвую печь Штерна.

Но сейчас он боялся. Я чувствовал мелкую дрожь, передающуюся через его бок в мою голень, и эта дрожь была красноречивее любой надписи на стене.

Молчание прервал Гризли. Он оторвал взгляд от надписи, и на его лице промелькнуло что-то быстрое, тёмное, убранное за командирскую маску раньше, чем кто-либо успел это прочитать. Кроме меня. Я успел. И мне не понравилось то, что я увидел. Потому что это был не страх. Страх Гризли умел контролировать. Это было узнавание. Словно надпись подтвердила что-то, о чём он подозревал, но надеялся ошибиться.

— Двигаем дальше, — сказал он. Голос ровный, командный, и только чуть более тихий, чем обычно. — Будьте начеку.

Будьте начеку. Универсальная армейская формула, означающая всё и ничего. Будьте готовы стрелять. Будьте готовы бежать. Будьте готовы к тому, что мир, каким вы его знали пять минут назад, перестанет существовать.