Александр Левинтов – Родоман. Памяти Бориса Родомана (страница 5)
На этом фоне позиция Родомана была гласом вопиющего, но ему повезло – его по достоинству оценили и взяли под свою защиту тогдашние суперавторитеты Н. Н. Баранский и Ю. Г. Саушкин.
Вторая, не менее важная идея: человек, по Родоману, познает ландшафт прежде всего чувственно. Эстетически и только затем (и вовсе необязательно), мыслительно, конструктивно, проектно. Удивительно, но обладая строгой математической логикой (нам, молодым, он проводил в 60-е летние школы «Математика в географии»), он оказался пионером поэтической географии, ландшафтоведения как нравственной дисциплины. Эстетический взгляд на ландшафт позволил не только расширить рамки географии, уже не только науки, но и искусства, художества, поэзии, но и создать удивительное и уникальное средство познания ландшафта – картоиды поляризованного пространства.
Идеи Бориса Родомана оказались весьма привлекательными. За ним потянулся длинный шлейф учеников, последователей, почитателей, даже фанатов. Не замечая этого, он так до сих пор и остается в убеждении, что является одиночкой.
В 2011 году Борису Родоману, теоретику географии и родоначальнику географии туризма и рекреации, исполняется 80 лет. Это обстоятельство и стало поводом для нашей встречи и беседы.
Мы сидим втроем на кухне у Бориса Родомана. С высоты 17-го этажа открывается дивный вид на Лихоборы, Тимирязевский парк и островершинный хребет многоэтажного башенного горизонта. Борис не любит эти современные «байконуры», лишившие Москву своего лица, сделавшие город глобалистским ералашем.
Двадцать лет тому назад существовал маленький клуб «Московские географы-философы – любители крымских вин». В память об участии в этом клубе мы пьём крымский «херес», вино мужское, творческое, очень адекватное нашей беседе.
Александр Левинтов: В каком ряду отечественных географов ты сам себя видишь – в прошлом и в будущем?
Борис Родоман: Постановка того или иного человека в ряд при его жизни – бессмысленна. Это делает следующее поколение. Должно пройти время. Сейчас я себя ставить не могу никуда. Мне кажется, что я мало известен, и мой социальный статус – как вообще в жизни, так и в науке – очень низок. Не следует забывать, что я не занимаю никаких руководящих должностей, у меня никогда не было аспирантов, я нигде не читаю лекций – разве что иногда, эпизодически. Я вообще одиночка. Если бы я не был всё-таки вписан в профессиональное сообщество, то я бы вообще нигде не котировался, а был бы просто как какой-то сумасшедший. Я, конечно, вырос среди географов, они создают мне ауру… Но вообще я не возьмусь сам себя оценивать, это дело других людей.
Однако хочу добавить, что хотя, строго говоря, я не считаю себя экономико-географом, я вырос на этой кафедре – поэтому, может быть, формально меня можно отнести к экономико-географам.
Ольга Балла: Я бы хотела спросить о гуманитарной географии, в которой вы работаете. Видите ли вы её как уже сложившуюся дисциплину – или она ещё в стадии становления? В чём вы усматриваете задачи гуманитарной географии – и вообще, и первостепенные задачи географии?
Б.Р.: Гуманитарная география, безусловно, складывается сейчас, и надо сказать, что это – личное, авторское творение Дмитрия Замятина (сноска: строго говоря, гуманитарная география или география человека возникла еще в конце 19 века во Франции благодаря усилиям Видаль де ля Бланша (1845—1918); в современной мировой географии гуманитарная география безусловно представляет собой мейнстрим; около двадцати лет курс «Гуманитарная география» читает А. Левинтов). И я вижу это направление перспективным именно благодаря его колоссальной работоспособности и энергии. Думаю, что у Замятина есть силы, что он, в отличие от меня, не отвлекается на посторонние вещи, а очень много работает, – и он, конечно, это направление создаст и сплотит.
Однако сам по себе термин «гуманитарная география» – это как бы отделение от остальных, сложившихся ветвей географии: социально-экономической географии, физической… – как бы противопоставление себя им. Это уже проблематично. И понятно, что это название, возможно, даже не будет принято большинством географов. Но направление это, безусловно, перспективное.
А что касается второго вопроса, это как раз и надо спросить у самого Замятина1. Я очень люблю Институт наследия2, в котором я сейчас служу, и своих коллег там, но я всё-таки сам по себе. Я бы сказал даже так: я сам являюсь объектом наследия…
О.Б.: То есть, вы с гуманитарными географами сотрудничаете, но себя к ним не причисляете?
Б.Р.: Я бы так не сказал! Я причисляю себя и к ним, и не к ним. Области моих занятий пересекаются, как круги, и в какой-то степени я к гуманитарной географии, конечно, принадлежу. Сам Замятин это признаёт. А с другой стороны, я принадлежу ещё к чему-то. Впрочем, то же самое я бы сказал о каждом учёном.
О.Б.: Удовлетворяет ли вас положение этой науки в современном обществе? Слышат ли гуманитарных географов те, к кому обращены их послания?
Б.Р.: Ну, знаете, в наши дни, о любой науке, о любом её направлении можно сказать, что общество его не слышит. Во всяком случае – слышит недостаточно. Всегда можно слышать лучше.
О. Балла: Кто были ваши учителя в профессии?
Б.Р.: У меня был один, главный учитель – он считается таковым почти официально – Николай Николаевич Баранский3. Он, правда, был скорее моим покровителем, чем научным руководителем. Под влиянием своего однокурсника, Юры Макарова, я решил, что мне стоит заняться теорией географических описаний – ответить таким образом на призыв Баранского, который мы с Юрой, прочитали, кажется, в сборнике «Вопросы географии». И после путешествия в Крым я, вместо курсовой работы – отчёта о крымской практике, – написал сочинение, посвященное теории географического описания —тому, каким должно быть комплексное географическое описание.
А к концу учебного года, случайно, о моём существовании стало известно факультету и кафедре, – до этого я был рядовым студентом. Когда я признался, что у меня никакой курсовой работы нет, а есть только вот такое сочинение, – мне сказали: покажите-ка его руководству кафедры. И я показал работу профессору Саушкину. Тот был учеником Баранского и отвёл меня к нему. Таким образом состоялось открытие меня Баранским, который впоследствии стал как бы моим покровителем.
Характерно, что о моих тогдашних работах он иногда говорил: «Я, откровенно говоря, не понимаю, о чём вы пишете, но чувствую, что это очень интересно.» Такое отношение к ученикам, я считаю, очень ценно: наука развивается, и понятно, что новое поколение приходит к новым идеям, которые старшему поколению непонятны. Оно должно быть терпимо к младшему поколению; чувствовать, даже интуитивно, что здесь – не всё вздор, что в этом что-то есть. Я и сам стараюсь в себе сохранять такое же отношение к учёным молодого поколения, среди которых есть и такие, которых я тоже не понимаю. Но я с какого-то боку высоко ценю их деятельность.
ОБ: Вы назвали себя мыслителем-одиночкой. Но мне всё-таки хотелось бы прояснить культурные координаты этого одиночества и спросить: сотрудничество с представителями каких специальностей кажется вам для вашей работы приоритетным?
Б.Р.: Сейчас я задам этот вопрос Александру Евгеньевичу. Саша, как ты думаешь, я сотрудничаю с кем-нибудь?
АЛ: Конечно.
Б.Р.: С кем же?
АЛ: С философами, например. С ландшафтоведами. … Борис, когда я говорю о сотрудничестве, то имею в виду, что ты пользуешься их трудами, а они – твоими…
О.Б.: Я же имела в виду скорее диалог, в котором происходит обмен мнениями и опытом.
Б.Р.: Разделим эту проблему на две части. Вот ты, Саша, говоришь, что я пользуюсь их трудами, а они – моими. Да, я их трудами пользуюсь. А вот они моими – нет.
Физико-географы, ландшафтоведы не обратили на мои схемы форм районирования никакого внимания. А я ведь с самого начала создавал свои концепции районирования именно для них (как мне, по крайней мере, казалось), на их материале, а не на материале социально-экономической географии, потому что в экономической географии районирование очень простое. В физической же географии схемы очень сложные. Там выделяются страны, районы, местности, урочища, они между собой пересекаются, каждое пересечение – новый район, который можно затем подвергать классификации. Так вот, я заглянул ландшафтоведам через плечо, посмотрел, чем они занимаются, какие они карты чертят – и создал своё направление. Они на это не обратили внимания совершенно.
Что касается ссылок на меня сейчас, то они наполовину представляют собой нагромождение ссылок, которые пишут диссертанты и аспиранты – просто потому, что им положено в начале перечислять огромное количество имён. Я тут как-то с удивлением увидел в интернете, что меня уже причисляют к пионерам количественных методов в географии и чего-то ещё. Но они просто не разбираются. Пишут подряд фамилии, которые слышали на лекциях… Нет, такого рода признание и такого рода использование меня нисколько не радует.
А сотрудничество – да, я варился в некоторых семинарах, в неформальных школах. Что касается той методологической деятельности, в которую меня пытались вовлечь, и в которой подвизался, в частности, Левинтов4 – с этим у меня не вышло. Несколько раз я ездил с ними куда-то – нет, не пошло. А ещё был такой семинар, который можно упрощённо назвать «Биология и культура», под руководством замечательного петербургского универсального учёного Сергея Викторовича Чебанова, – в нём многие годы я участвовал. Там все понимали, что я говорю, а я наполовину понимал то, что говорят они. Правда, потом они всё больше сдвигались в сторону теологии. Сейчас я с ними разошёлся. То есть, не в принципиальном смысле – просто уже как-то не поддерживаются отношения.