Александр Левинтов – Родоман. Памяти Бориса Родомана (страница 6)

Я бы сказал, что мои отношения с такого рода неформальными колледжами, с различными журналами, включая, кстати, и журнал «Знание-Сила», похожи на любовный роман, который внезапно начинается – и потом почему-то прекращается. Так и со «Знание – Силой»: тоже у меня была такая любовь, но прекратилась. Я не могу сказать себе: «Я давно не писал в этот журнал, дай-ка напишу!» – это вообще непредсказуемо.

Что касается семинаров, – конечно, моё пребывание в каждом из них не вечно. Но я повторяю, что семинар Чебанова для меня имел колоссальное значение. Я почерпнул там множество идей благодаря тому, что там был симбиоз экономистов и биологов. Там были такие яркие личности, как, например, Симон Кордонский, который написал теорию административного рынка, а теперь – книгу о сословной структуре российского общества. Он утверждал, что каждый из нас de facto приписан к определённому сословию и делает то, что членам этого сословия положено – получает свою долю пищи от нефтяной трубы и пока он не вылезает за определённые рамки, его терпят. Так существует и наша собственная наука, и наш институт: мы тоже, согласно Кордонскому, принадлежим к своему сословию и делаем, что нам предписывается.

АЛ: А с философами ты ведь тоже сотрудничаешь?

Б.Р.: С философами… Ну, трудно сказать. Я общался с ними, когда у меня ещё были хорошие отношения с Шупером, который старался сближать нашу географическую науку с философами. Создавалась довольно благоприятная атмосфера, в которой и мои доклады, видимо, понимались и благосклонно воспринимались философами. Не знаю, можно ли отнести к философам науковедов, – вообще-то они от философов отделились, – но с науковедением у меня тоже был контакт. Мы с Володей Каганским ездили в Новосибирск, там были такие науковеды, как Соколин (?), Розов, Сычёва… Поскольку им надо было изучать науки в качестве объекта, они, после того, как изучили физику, химию, обратили внимание на географию. Стали в ней тоже что-то искать: стандартная ли это наука; чем она отличается; имеют ли такие науки право на существование… Появились новые теории наук, представления о том, что науки могут быть разного типа, и вот география – одна из них. А мы идём навстречу, подсказываем, как мы видим географию.

С Институтом истории естествознания и техники мы соприкасались. Я даже читал лекции по науковедению, потому что меня волновала моя собственная судьба, и я пытался доказать, что учёный —тоже творческая личность. То есть, он обладает определёнными особенностями, с которыми общество должно считаться и не заставлять его работать локтями или задницей, ходить на работу и расталкивать сослуживцев, делая карьеру; что учёный не стремится к власти, и что учёный не нуждается в директоре и сам никогда не будет директором.

Соприкасался я и с определёнными группами людей, кружками. Прежде всего это была группа Чебанова. Потом, если говорить о том, что ближе к профессии, – я много лет участвовал в работе так называемых российско-эстонских школ по охране природы. Результатом всегда был сборник трудов. Половину участников там составляли учёные из Эстонии, а половину – из других республик, особенно из России. Мы собирались то на территории остального Советского Союза, то на территории Эстонии. Это всё уже кончилось. Наше поколение там уже сошло со сцены, но недавно я увидел в Интернете, что меня в Эстонии, оказывается, кто-то помнит. Тем более, у меня было много научно-популярных работ, опубликованных на эстонском языке.

А.Л.: Есть позиция научная и гражданская. У тебя есть обе – или гражданскую ты игнорируешь?

Б.Р.: Нисколько. Гражданская позиция у меня есть. Но я, как человек, поживший при советском режиме, несколько трусоват, понимаю, что выходить на площадь мне незачем, и никогда не буду этого делать. А моя оппозиционность по отношению как к той власти, которая была у нас при так называемых коммунистах, и к той, которая есть сейчас, – совершенно одинакова. Я никогда не кричал «Ура, ура!», никогда никого не поддерживал, никогда ни на кого не возлагал надежд. Абсолютно ни на кого. Я и в 90-х годах ко всем относился страшно скептически. А власть – всякую – я вообще не люблю.

О.Б.: Власть вообще, как явление?

Б.Р.: Ну, видите ли, я считаю, что власть – это в принципе негуманно, это насилие человека над человеком. Вот анархисты говорят, что должны быть только договорные отношения. Да, договорные отношения – это идеал. Но с другой стороны, демократия рождалась как взаимоотношения внутри элиты. А остальная масса была всё-таки на положении животных, которыми надо управлять. Вот и сейчас демократизировавшиеся элитарные деятели как-то нами управляют.

Представить себе демократию для всех сейчас трудно – это будет скорее анархия, вроде того, что происходит сейчас в той же Киргизии и у нас всегда может произойти. У меня скептическое отношение к демократии, хотя в целом я, конечно, её одобряю. С другой стороны, я поддерживаю концепцию Вячеслава Шупера о том, что настоящая демократия должна быть элитарной. Может быть, конечно, я немного искажаю его взгляды. Но во всяком случае, демократия, основанная на равенстве – на равенстве дурака с образованным человеком, на равенстве рядового избирателя с тем, кто имеет опыт управления государством —это просто бессмысленно. Демократия, в которой голоса одинаковы – приведёт человечество неизвестно куда.

А в науке существует своя форма демократии. Мне больше нравится та её форма, что существует в классической науке. С одной стороны, там есть равенство: в дискуссии и студенты, и профессоры совершенно равны. С другой стороны, там есть и резкое неравенство: людей оценивают по их достижениям, по гамбургскому счёту. Вот такая демократия мне больше нравится, хотя я полагаю, что для всего народа она невозможна.

Многие интеллектуалы, в том числе основатели марксизма, навязывали в качестве идеала всему человечеству то, что было необходимо им самим, в их собственной жизни. Например, коммунистический принцип: «от каждого по способностям, каждому по потребностям» – это что такое? Это схема меценатства, когда средневековые короли и князья Германии окружали себя учёными и поэтами типа Гёте или Эйлера и предоставляли им возможность свободно трудиться.

А.Л.: Алексис де Токвиль в своё время говорил, что демократия держится не на равенстве, а на свободе. И что свобода и равенство – вещи несовместимые…

Б.Р.: Да, это очень даже похоже на правду. И кроме того, демократия, как некоторые считают, должна защищать меньшинство от большинства, – хотя правящая элита – это тоже меньшинство. Так что в самом её замысле есть определённое противоречие.

А.Л.: Как ты думаешь, Борис, какие принципиальные изменения в мире произошли на твоей памяти, в течение твоей жизни?

Б.Р.: Ну, по-моему, они очевидны: это некоторые шаги в сторону научно-технического прогресса. Достаточно вспомнить, что меня из родильного дома везли на извозчике. – Но прежде всего это, конечно, революция в сфере электроники, компьютеры… Впрочем, как и любое достижение прогресса, всё это – палка о двух концах. Неизвестно, к чему это ещё нас приведёт.

А.Л.: А какие принципиальные изменения мы находишь вероятными уже за пределами твоей жизни?

Б.Р.: Метод экстраполяции очень ненадёжен. Хотя, конечно, писатели-фантасты и социологи прошлого предвидели почти всё, что у нас есть сегодня: и возможность говорить на расстоянии, – радио, мобильный телефон, – и полную автоматизацию, в том числе умственного труда… Но у меня, видимо, нет достаточной фантазии, чтобы что-то такое предвидеть. А вот ворчать на тему о том, что человечество развивается по самоубийственному пути, исходя из экологических проблем и вообще из всего, что происходит сейчас с обществом всеобщего потребления – можно, конечно, но мне бы не хотелось. Поэтому на этот вопрос я бы отвечать не стал.

АЛ: Тогда я спрошу о тебе самом: есть ли что-либо, что ты хотел бы ещё изучить, исследовать?

Б.Р.: Никаких бросков в сторону от того, чем я занимался до сих пор, у меня никогда не было, и теперь уже ясно, что и не будет. Мои интересы ветвились и расширялись – их можно изобразить в виде кроны дерева. Если эта крона растёт, то поверхность её соприкосновения с окружающим увеличивается.

Поэтому когда некоторые считают, что Родоман занялся не своим делом, что он пишет почти порнографические сочинения, – это всё неправда. То есть, на самом деле это – никакое не хобби, с помощью которого я отдыхаю от своей профессии. Это – развитие моих обыкновенных интересов. География связана с туризмом. А туризм – это же люди, их взаимоотношения, в том числе и любовь, это и психология, в частности, психология путешественника. Поэтому у меня есть статьи, которые, может быть, и не будут признаны профессионалами, – по социологии, например: «Формирование ролей в неформальном коллективе». Это чисто социологическая статья, там рассматриваются различные роли – примерно сто ролей там описано: роль лидера, роль оппозиционера… – на примере туристского коллектива, да и любого коллектива, где люди просто собираются, даже для какой-нибудь пьянки или на дачу в гости поехать. Но это же совсем не посторонние для меня темы.

Практически от каждой своей работы – в том числе от такой, которая даже шокирует других, они не понимают, почему я об этом пишу, – я могу протянуть нить к своим профессиональным интересам.