Александр Лазков – Бессмертная партия (страница 6)

Высший свет принял её с холодной настороженностью: тихий голос, редкая, почти болезненная улыбка, кажущаяся отстранённость — всё это питало сплетни и страх. Но те, кто были внимательнее, чувствовали тихую, неумолимую силу. Ничто не могло укрыться от «Мраморной сирены». Элеонора — тайный гений своего времени. Гений, что молчалив. Она не обличает, а копит знания, используя их как щит, предвидя и нейтрализуя направленные против неё интриги, и как меч, направляя события тонкими намёками, создавая обстоятельства, в которых её враги запутываются сами.

«Мраморная сирена» — леди Элеонора Сент—Клер, графиня Монтегю, истинная сила которой только начинала разворачиваться в тенистых залах викторианского мира. В воздухе витало её имя, наполняя комнаты ощущением скрытой мощи и неразгаданных загадок. Она стала центром, вокруг которого вращалась эта хрупкая, тщательно выверенная вселенная молчаливых слуг и запертых комнат. Каждый камень поместья, каждый взгляд, каждая бесшумная тень — всё говорило о ней. Урождённая Вэнхольм — древний род, чьи корни уходили в самую мрачную седую старину Англии. Леди Элеонора была не просто хозяйкой. Она была воплощённой загадкой Монтегю, ключ к которой, казалось, был давно утерян.

Тяжёлые двери закрылись. Экипаж с едва слышным скрипом исчез в вечернем тумане. Мрачное великолепие поместья Монтегю словно вымерло без своей хозяйки. За безупречно вычищенными фасадами и бесконечными анфиладами залов царила почти зловещая тишина.

Глава2 Чернила шантажа и яд горечи

Вечерний туман Лондона, густой от угольной пыли, цеплялся за запотевшие стекла хэнсомовского кэба, словно стая назойливых, белесых призраков, жаждущих проникнуть внутрь. Капли конденсата стекали по стеклу, рисуя причудливые дорожки, напоминающие Джулиану следы на грязном переулке. Он сидел, откинувшись на сиденье плотного драпа, с откровенным отвращением, вновь и вновь, поправляя душащий крахмальный воротничок.

«Пытка египетская,— пронеслось в голове. — Лучше бы на Колд—Бэт—стрит дежурил под дождем». Пальцы, привыкшие к шершавой фактуре уличных досье, маслянистой гладкости шершавой рукояти револьвера «Адамс» и липкой грязи Ист—Энда, сейчас предательски скользили по шелковистой глади ненавистного черного смокинга. Каждое движение казалось неестественным, фальшивым. «Как в доспехи заковали»,— подумал он, чувствуя, как дорогой жилет стягивает грудь, а лакированные туфли жмут ноги, будто колодки.

Приказ отца — заменить его на этом, без сомнения, «скучнейшем благотворительном вечере в пользу «Общества восстановления исторических шахт Мидлендса» — все ещё звучал в ушах как несправедливый приговор. По удачному стечению обстоятельств организатором выступал Арчибальд Фэрнсворт, тот самый банкир с репутацией «непотопляемого», чье имя постоянно мелькало в светской хронике и финансовых сводках.

Новоиспеченный клиент казался Джулиану живым воплощением той самой пустоты и лицемерия, которые бунтующий аристократ презирал всей душой. «Надутый индюк в цилиндре»,— зло охарактеризовал он Фэрнсворта в своем воображении, представляя его самодовольную улыбку и напыщенные речи о благотворительности, за которыми часто скрывались грязные сделки и сомнительные связи. Однако под привычной маской раздражения и социального неудобства в Джулиане клокотало иное, более острое чувство — цепкий рабочий азарт. Согласно материалам, что дали Мистер Веббер и Мэри, Арчибальд Фэрнсворт — не просто хозяин вечера, он жуджета. Жертва тонкого, изощренного шантажа. Вот почему сегодняшний вечер для Джулиана Элмвуда заключался не только в том, чтобы поддерживать статус семьи, изображая интерес к старым шахтам и светским сплетням.

Молодому сыщику предстояло стать невидимым наблюдателем. Он должен был ненавязчиво проверить толпу, отмечая каждую фальшивую улыбку, каждый слишком пристальный взгляд, каждый нервный жест. В этом клубке подозрительных мог быть тот, кто лишь прячется за масками приличия и ведет темную, опасную игру, используя страхи богатого банкира. «Кто же окажется пауком, а кто мухой?— задался он вопросом, глядя на мелькающие в тумане огни фонарей. — Кто дергает за ниточки мистера «непотопляемого»?».

Вечер обещал быть невыносимо долгим, даже с учетом того, что теперь в нем появился острый, как лезвие бритвы, профессиональный интерес. Тяжело выдохнув, Джулиан ощупал карман сюртука, где лежала маленькая записная книжка с привязанным карандашиком — всё его сегодняшнее оружие в этой войне из шелка и бархата.

Особняк Фэрнсворта встретил Джулиана гулом из настоящей стены звуков: шипение шампанского, сливавшееся с приторными смешками светских львиц, гул мужских басов, обсуждающих биржу или скачки и вездесущий шелест дорогих тканей. Воздух, казался плотнее и гуще, чем на улице. Его можно было бы сравнить с забродившим бульоном, пропитанным удушливой смесью дорогих цветочных духов, едкого табачного дыма и чего—то куда более тяжелого — лицемерия, осязаемо витавшего среди гостей. Каждый вдох казался Джулиану испытанием. Мрачное настроение, принесенное с туманных улиц, сгущалось, как яд, усиливаясь с каждой минутой пребывания в этом позолоченном зверинце.

Пытаясь отвлечься, он начал механически скользил взглядом по пестрой толпе, отфильтровывая пустые лица, разыскивая одну конкретную цель — самого банкира Фэрнсворта. Предварительный осмотр не дал результата, поэтому с неохотой пришлось влиться в толпу.

Джулиан редко выходил в свет, предпочитая бегать по закоулкам Ист—Энда, и всё же личностью он был узнаваемой. Веббер частенько назначал Элмвуда вести дела представителей высшего света, приговаривая: «Well begun is half done«Well begun is half done»[1]. Как человек, воспитанный в той же среде, он умел найти нужный подход, не теряя концентрации по ходу расследования. Подобная популярность весьма на руку, особенного, когда лишен благословения и поддержки родных. Но становиться жутким минусом, когда время оказывается важнее бессмысленных светских бесед.

Успешно оградив себя от нескольких таких, Джулиан уверенно стремился к центру зала, где и предполагал продолжить поиски банкира, как путь прервала внезапная сцена. Недалеко от подиума, подобно изваянию, высеченному из самого холодного каррарского мрамора, стояла леди Элеонора Сент—Клер. Безупречная осанка, казалась неестественно прямой и необычайно величественной. На лице — бесстрастная маска, где лишь тончайшая тень под глазами выдавала усталость. Перед ней, размахивая руками с преувеличенной экспрессией, пыжился молодой аристократ, чья поза и громкий голос кричали об отчаянной попытке произвести впечатление на эту ледяную вершину.

— …и, конечно же, мой последний скакун настоящий чемпион Эпсома! Победил с отрывом в три корпуса! — Несся его голос, чуть хрипловатый от напряжения. Джулиан внутренне поморщился: «Типичный щеголь. Ставки проиграл, теперь скачками хвастается».

Графиня Монтегю не шелохнулась. Только идеально очерченная бровь, медленно поползла вверх, как вопросительный знак. Это был единственный, но убийственно красноречивый жест, демонстрирующий глубочайшее, едва прикрытое презрение и недовольство. Молодой человек явно не обратил внимание на то, как помрачнела атмосфера вокруг них. Прочие гости даже перестали шептаться. И тогда же взгляд собеседницы, лишенный всякой теплоты, подобно скальпелю, готовому к вскрытию, скользнул по невнятной фигуре. Он был методичен и неумолим: вот задержался на дорогом, слегка потертом бархатном жилете: «Этой зимой не обновлял гардероб…»,перешел к неопрятному, криво завязанному галстуку: «Завязывал второпях, или слуга плох?»,отметил легкую дрожь в руке, сжимавшей бокал.

Несмотря на общий гул, тишина вокруг них оставалась звенящей. И вот прозвучал тихий, немного нежный, хрустально чистый, в своей резкости, голос: — Мистер Пембрук, — каждый слог падал, как отточенная сталь, — а не связана ли столь стремительная смена ваших скаковых фаворитов с острой необходимостью покрыть весьма специфические долги в клубе «Уайта»? Ваш последний проигрыш мистеру Харгривзу был, судя по выражению его лица… весьма и весьма значительным. — Последнее слово она произнесла с вежливым нажимом, буквально обратив фразу в приговор.

Эффект оказался мгновенным и сокрушительным. Мистер Пембрук побледнел так, словно с него спустили всю кровь. Рот его беспомощно открылся и закрылся, как у рыбы, выброшенной на берег.

«Пойман с поличным»,— констатировал про себя Джулиан, испытывая почти профессиональное удовлетворение. В это же время молодой человек что—то бессвязно пробормотал — звук был похож на предсмертный хрип, — и поспешно ретировался, растворяясь в толпе, как призрак, развеянный утренним ветром. И тут Джулиан замер. Не просто остановился — окаменел, завороженный. В этот момент он воочию увидел «Мраморную Сирену». Красоту её столь поразительную, что в целом мире не сыскать достойного сравнения. Элеонора была подобна ядовитому цветку, к которому страшно прикоснуться. Осанку — прямую, царственную, излучающую власть, буквально запечатанную в крови. Он увидел почти бесчеловечную жестокость во взгляде хрупкой девушки. Взгляде, который считывал каждую мелкую деталь этой удушливо—лицемерной сцены из скучных лиц и дорогих нарядов. Острый ум —сверкнувший в одной единственной, идеально выверенной реплике.