Александр Лазков – Бессмертная партия (страница 2)
— О—очередной граф о—объявил в «Таймс» о помолвке д—дочери... — Эллен нервно поправила очки, — но в—вместо «радость» н—напечатали «гадость»! Б—бедняжка леди Элинор, теперь её т—так кличут в свете. И е—ещё, М—мистер Э—элмвуд... — голос её дрожал от негодования, — это н—не слыханно! В «Морнинг Пост» в з—заметке про то к—колье, ч—что ваша контора раскрыла... Все глаголы в п—прошедшем времени перепутаны! Прямо катастрофа! —
— Ужасно, мисс Брайт, совершенно вас понимаю, — Джулиан изобразил на лице подобающую случаю глубокую скорбь и приложил руку к сердцу, хотя в глазах искрилось веселье. Он ценил её фанатичную преданность языку.
— С—свежую криминальную х—хронику я у—уже отнесла н—на ваш стол. Там п—про тот инцидент с почтовой каретой. —
— Мисс Брайт, — Джулиан наклонился чуть ближе, лучезарно улыбаясь, — а вам говорили сегодня, что вы самая прекрасная и остроумная женщина во всем Сити? —
— Б—будет в—вам глупости молоть! — Она смущенно отмахнулась, но легкий румянец все же проступил на её щеках под синими стеклами.
В этот момент под самой рукой Джулиана, словно выпущенный из пращи, промчался вихрь. Томми О,Лири, он же «Шустрик» — универсальный мальчик на побегушках типографии. Лет четырнадцати, весь в веснушках, он узнавался за версту по огненной копне непослушных рыжих волос и кепке с козырьком, съехавшей набекрень. На его поясе, как сабля, гордо висел свисток — оружие на случай погони за воришками, стащившими пачку свежих газет. Но настоящим сокровищем этого мальчика была невероятная осведомленность. Томми был ходячей, дышащей энциклопедией лондонских слухов, сплетен и подноготной: он знал, какой лорд тихо спускает фамильное серебро в ломбарде на Хоунсдитч, где в эту минуту прячутся картежники, сбежавшие от долгов, и почему вчера плакала жена пастора из Сент—Брайд. Его информированности мог бы позавидовать иной инспектор из Скотланд—Ярда. — Простите, мистер Элмвуд! Не задержусь! — крикнул Томми на бегу, уже исчезая в дверях.
Типография «Гриффин» была не просто местом работы. Это был живой нервный узел Лондона. Сюда, в этот шумный, пропахший краской и бумагой хаос, новости стекались раньше, чем в самые оперативные редакции. Джек Хопкинс видел заказы на фальшивые афиши и объявления, читая между строк. Эллен Брайт вылавливала сенсации и компромат, замаскированные в светской хронике и некрологах. Томми ОЛири ловил шепот улиц, рынков и темных переулков. Они были глазами, ушами и неофициальной информационной сетью Джулиана Элмвуда. Без них он был бы как мастер без инструментов. С ними же — он мог разгадать любой секрет, спрятанный в каменных джунглях викторианской столицы.
И вот заветный третий этаж. Молодого сыщика встречала внушительная черная дверь, больше похожая на портал в иное измерение, чем на вход в офис. На ней висел маленький, но звенящий колокольчик и лаконичная табличка:
Открыв дверь, Джулиана встретил знакомый, вечный хаос — его естественная среда обитания. Пыль, осевшая на решетчатых окнах, превращала стекла в матовые экраны, на которых едва угадывались силуэты бесконечных картотек и призрак вечно коптящей газовой лампы, отбрасывавшей дрожащие тени.
Приемная была попыткой навести подобие порядка, быстро сметаемым жизнью конторы. Слегка потертые бархатные кресла — свидетели тысяч нервных ожиданий — стояли напротив скромного мраморного столика. На нем, как сакральный артефакт, покоилась подшивка «Полицейской хроники», зачитанная до дыр. Главным украшением стены была гигантская карта Лондона, превращенная в поле битвы преступлений. Цветные булавки отмечали точки интереса: черные — дерзкие кражи, белые — запутанные супружеские измены (самые щекотливые дела конторы), синие — тонкие нити шантажа. Карта жила, дышала, обрастая новыми отметками ежедневно.
За ширмой, увешанной бисерной занавеской, обосновалась Мэри — секретарша, бывшая актриса мелодрам. её пальцы порхали над клавишами «Ремингтона» с такой же страстью, с какой она, когда—то играла Дездемону. Сейчас она оформляла нового клиента — тучного джентльмена в дорогом, но мятом костюме. Джулиан не стал вглядываться, уловив лишь обрывок шепота, полного паники:
Мэри метнула на клиента взгляд, в котором смешались профессиональное терпение и глубокая скука. Затем, не меняя выражения лица, она взяла в рот изящную курительную трубку (вечный атрибут её образа) и отпустила сквозь бисерную занавеску язвительный комментарий, адресованный уже скорее воздуху, чем кому—то конкретному:
— Анонимно, говорите? Милейший, в этой конторе даже мухи подписывают контракты о неразглашении. Расслабьтесь, ваша тайна умрет красиво...
Джулиан прошел дальше, в Главный зал — сердце конторы, где царил творческий беспорядок. Просторное помещение было заставлено шестью массивными дубовыми столами, похожими на острова в океане бумаг. Они тонули под вулканами досье, архипелагами книг, затерянными лупами и ансамблями чашек с давно остывшим, забытым чаем.
По правой стороне зала тянулись книжные шкафы—великаны, исполнявшие роль архива. Стеллажи кряхтели и прогибались под весом папок с говорящими названиями: «Скандалы 1840—х: Падения и Взлеты», «Мошенники—аристократы: Лисы в Павлиньих Перьях», «Пропавшие наследники: Тени Богатства». Достать что—то с верхней полки было подвигом, равным восхождению на Монблан.
Слева красовалась знаменитая «Доска позора». На ней, как трофеи, висели рисунки самых неуловимых мошенников Лондона. Забавно, что некоторые портреты украшали художественно подрисованные усы, баки или даже рожки — плоды ночного вдохновения Джулиана. Он до сих пор помнил, как Веббер, обнаружив «улучшенный» портрет известного карманника, чуть не прибил его этим же рисунком к доске.
Завершал эту композицию контролируемого хаоса кабинет самого Шерлока Веббера. Бывший инспектор Скотленд—Ярда, 60 лет, любитель крепкого портвейна и цитат из Библии (особенно из Ветхого Завета, с духом справедливого возмездия). Его личное пространство дышало простотой и характером: старая лампа «Роза ветров» (подарок от моряка—клиента), чучело ворона по кличке «Свидетель» (следствие одного запутанного дела о наследстве), и сейф, мастерски замаскированный под массивный фолиант Библии с двойным дном. Воздух здесь был густым коктейлем из запахов дубленой кожи (любимый плащ шефа), крепких гаванских сигар и терпкого чернильного ореха.
Лаборатория, где работал Джулиан, была личным царством науки и иногда — безумия. Здесь стоял его стол, заваленный ретортами, пробирками и колбами с подозрительно мутными, шипящими или фосфоресцирующими жидкостями. На соседнем столе, как алтарь точности, располагались: мощный микроскоп «Карл Цейсс», спектроскоп для анализа образцов и полный набор для почвоведческой экспертизы.
На стене, вместо дипломов, красовалась его гордость — коллекция отмычек, аккуратно разложенная на бархате, как драгоценности. А под ней висела схема с загадочным заголовком:
Однако самым загадочным объектом был небольшой металлический шкафчик с грозной надписью на дверце:
Оглядевшись, Джулиан отметил, что из постоянной «Семьи чудаков» Веббера сегодня присутствовали лишь двое: сам шеф и доктор Ливия Пендлтон — философ с глубокими познаниями в психологии и невропатолог с ледяным взглядом, обладающий страстью к изучению почерка и мельчайших признаков истерии у лжецов. Шутить с ней было равносильно игре в русскую рулетку. Говорили, что в её изящном лорнете, который она никогда не выпускала из рук, был спрятан миниатюрный дротик с парализующим ядом. Джулиан предпочитал верить слухам и держался от доктора Пендлтон на почтительном расстоянии.
— Доброе утро, шеф! Есть новое дело?! — бодро отрапортовал Джулиан, его энергия казалась несовместимой с унылым лондонским утром за окном.
Мистер Веббер поднял на него пронзительный взгляд из—под густых бровей, похожий на луч прожектора.
— Для тебя, Элмвуд,
— Понял, шеф! Приступаю немедленно! — Джулиан уже мысленно представлял, какие реагенты могут помочь проанализировать чернила или бумагу писем.