Александр Лазков – Бессмертная партия (страница 1)

Александр Лазков

Бессмертная партия

Глава 1 Богатая вдова и сын баронета

Лондон. 18 сентября 1851 год.

Сердце Викторианской Англии, бьющееся в ритме пара и стали, подобно сложному «сладкому наполеону», представляло собой пирог из резких контрастов: ослепительного промышленного прогресса, глубоких социальных пропастей и пестрого культурного разнообразия, лишь слегка прикрытых лоском имперского величия.

Столица, опьяненная мощью Промышленной революции, росла с неистовой, почти пугающей скоростью. Там, где ещё вчера были поля, сегодня поднимались кирпичные громады фабрик, их бесчисленные трубы, словно адские курильницы, непрестанно извергали густой, серо—желтый дым. Доки на Темзе кишели судами со всего света, их мачты образовывали мертвый лес над мутными водами. Земля содрогалась под тяжестью паровых молотов и гудела от нескончаемого грохота строительства. Особенно яростно кипела работа у возводимого гиганта — вокзала Кингс—Кросс. Леса, словно паутина, окутали его растущие арки и башни, сотни каменщиков и плотников трудились не покладая рук, чтобы успеть к намеченному сроку (официально открыт 14 октября 1852 года). Городской ландшафт перекраивался на глазах, железные дороги, словно стальные змеи, прорезали кварталы, навсегда меняя лицо столицы и само восприятие времени и расстояния.

Но прогресс имел свою удушливую цену. Знаменитый лондонский смог, «Большой дым», был не просто туманом — это была физическая субстанция. Угольные печи бесчисленных очагов и топки фабрик насыщали воздух едкой копотью и сернистым запахом. Туман, смешиваясь с сажей, превращал день в сумерки, окрашивая все в грязные тона. Солнце светило тусклым медяком сквозь эту вечную пелену. Дышать было тяжело, одежда мгновенно пропитывалась запахом гари, а здания покрывались липким черным налетом. Этот смог был не просто атмосферой, — он был символом эпохи — прогрессивной, но грязной, могущественной, но опасной для здоровья.

Контрасты Лондона били в глаза. Роскошь Вест—Энда — сияющие витрины магазинов на Риджент—стрит, безупречные парки, сверкающие лакированные экипажи, запряженные породистыми лошадьми, изысканные наряды дам и джентльменов — казалась миражом, когда взгляд обращался на Ист—Энд. Там, в лабиринтах переполненных трущоб вроде Спиталфилдс или Уайтчепела, царили вопиющая нищета и антисанитария. В тесных дворах—колодцах воздух стоял спертый, смешанный с запахами нечистот и гниющего мусора. Вода из колонок была часто загрязнена, болезни косили детей. Жизнь здесь была борьбой за выживание.

И все же, словно вопреки всему — смогу, нищете, тяжелому труду — уличная жизнь Лондона пульсировала с невероятной энергией. Улицы превращались в гигантские, непрерывные базары, где царил свой особый, шумный хаос. Продавцы горячего печеного картофеля, хранящего тепло в ярко раскрашенных жестяных коробках, предлагали свой товар. Мальчишки с бочонками зазывали на стаканчик имбирного пива: «Пенни за кружку!». Их голоса сливались с криками разносчиков: «Мясные пирожки! Горячие пирожки!», продающих, в придачу, странноватое «рисовое молоко»— густой, сладкий, мутный отвар из разбавленного молока, относительно дешевый напиток для бедноты.

Воздух был коктейлем из запахов: аппетитного аромата свежей выпечки и жареного мяса, сладковатой ванили, едкого имбиря, перебиваемого смрадом конского навоза, гниющей органики и вездесущей угольной пыли.

Азарт витал в самом воздухе. Торговцы пирожками не просто продавали еду — они превращали покупку в игру: «Попробуй удачу, джентльмен! Монетка на кон! Выиграл — пирожок твой, даром! Проиграл — пенс платишь, но пирожок не получаешь!»— завлекали они прохожих, подбрасывая монету. Вокруг таких импровизированных игорных точек всегда собиралась кучка зевак, подбадривающих смельчаков. Этот миг азарта, возможность получить что—то даром в мире, где каждый пенни был на счету, придавал уличной суете особый, нервный, порою отчаянный пыл.

Это был Лондон в разгар своей мощи и противоречий: город, строящий будущее на рельсах пара, задыхающийся в своем собственном дыму и кипящий неукротимой, шумной, часто жестокой жизнью на своих древних, переполненных улицах.

Лондонский туман, ещё не сгустившийся, а лишь томно обволакивающий Флит—стрит, расступился перед стремительной фигурой.

Джулиан Элмвуд. Молодой человек, чья густая шевелюра цвета темного шоколада была намеренно растрепана — будто он только что в задумчивости провел сквозь нее пальцами, бросая вызов безупречным викторианским проборам.

Слегка прищуренные глаза, серо—голубые, как лондонское небо перед грозой, смотрели на мир с насмешливой проницательностью.

Весь его облик — от легкой, почти пружинящей походки до отсутствия мрачных траурных аксессуаров — был тщательно продуманным, элегантным бунтом против удушливой чопорности эпохи.

Сейчас этот бунт был облачен в безупречный костюм сланцево—серого оттенка, сидевший так, будто сросся с владельцем. Под пиджаком мерцал шелковый жилет с затейливым, но строгим геометрическим принтом. В прорези жилетного кармана поблескивала серебряная цепочка карманных часов — единственное, но весомое украшение.

На левой скуле, словно запятая в предложении его жизни, красовался тонкий, едва заметный шрам, добавлявший лицу загадочности. Никаких траурных булавок или мрачных перстней — только энергия и очаровательная дерзость.

Его легкая, танцующая походка несла его к цели: сыскному агентству «Контора Веббера: Консультанты по деликатным вопросам». Небольшая табличка на Флит—стрит, 17, указывала на третий этаж — царство организованного хаоса и гениальных прорывов, где работники чувствовали себя не служащими, а скорее членами неформального, талантливого братства.

Вот уже показалась скромная латунная вывеска: силуэт сыщика, замершего под стилизованной луной. Из распахнутых окон нижнего этажа доносился ритмичный грохот и лязг — это бушевала типография «Гриффин», чей неутомимый пульс бился прямо под ногами конторы Веббера.

Знакомый скрип деревянных ступеней, впитавших запахи типографской краски и пота носильщиков. Вечно распахнутая дверь на втором этаже выпустившая волну теплого воздуха, насыщенного знакомым, почти родным коктейлем: терпкий запах свежей газетной бумаги, металлический привкус свинцового сплава, сладковатый дух разогретого клея и вездесущая пыль.

— Доброе утро, мистер Хопкинс! — звонко, перекрывая шум машин, бросил Джулиан.

Джек «Кегельбан» Хопкинс, старший печатник «Гриффина» и по совместительству исполин с руками, напоминавшими дубовые окорока. Обернулся на слова приветствия. Правый рукав его рубахи был закатан до локтя, открывая татуировки, рассказывающие истории лучше бульварных романов. Поверх одежды — вечный кожаный фартук, щедро украшенный брызгами черной типографской краски и загадочными пятнами алого, о происхождении которых никто не решался спросить. Он пыхтел как паровоз, наигрывая какую—то мелодию, и тщетно пытался сдуть прилипшие к его великолепной рыжей бороде клочки бумаги — вечные спутники печатника.

— Доброе, Джули! — прогремел его голос, легко заглушая лязг соседней печатной машины «Уиппл». Трудно было поверить, что этот колосс, чья речь напоминала обвал камней, по ночам выводил изящным почерком сентиментальные романы под псевдонимом «Леди Агата Коленкор», пряча рукописи в потайном отделении ящика со шрифтом «Гротеск». — Элмвуд! Вчера печатал некролог баронессы Фэрфакс, а сегодня она у «Ритца» чай попивает да сплетничает! Вот вам и деликатные вопросы — подкину работы вашей конторе! — Он хитро подмигнул.

— Отлично! — улыбнулся Джулиан. — Я ещё зайду позже, заберу бракованные оттиски, как обычно. — Эти листы с кляксами, перевернутыми буквами и полосами были для него не мусором, а бесценным материалом для шифров и черновых заметок — дешево, сердито и анонимно.

Тут из—за угла, где хранились стопки свежеотпечатанных листов, метнулась тень. Эллен Брайт, рисовальщица заголовков и грозный корректор «Гриффина», женщина хрупкого сложения, но несгибаемого духа. На слегка крючковатом носу сидели очки с густо—синими стеклами — щит для глаз, невыносимо страдавших от яркого света. Над левым виском, вопреки возрасту, выбивался упрямый завиток совершенно седых волос. «Да, — мелькнуло в голове у Джулиана.— Тот уровень стресса, что она испытывает, пытаясь привить грамотность нашим местным работничкам, любого заставит поседеть раньше срока».

Она шустро неслась куда—то в своем практичном платье неопределенного цвета — нечто среднее между промокашкой и пасмурным небом, с серо—голубым отливом. Глубокие карманы, как всегда, были набиты карандашами всех твердостей и ластиками.

— О—ох! М—мистер Э—элмвуд! Простите! Н—не заметила! — её заикание, всегда усиливавшееся от волнения или спешки, резко контрастировало с железной уверенностью, с которой она могла часами спорить о тонкостях пунктуации или этимологии, превращаясь в настоящего грамматического Цербера. Джулиан не знал никого, кто бы так виртуозно владел всеми диалектами Лондона — от грубого жаргона докеров Ист—Энда до изысканных оборотов светских гостиных.

— Ничего страшного! И я рад вас видеть, мисс Брайт! — Его ответ сопровождала ослепительная белозубая улыбка, способная растопить любой лед.