Александр Лазков – Бессмертная партия (страница 3)

— А, чуть не забыл. — Веббер потянулся к стопке корреспонденции. — Тебе пришло письмо. Конверт дорогой, печать фамильная... Кажется, что—то важное. —

Лучезарная улыбка Джулиана мгновенно померкла, сменившись настороженностью. Письмо в контору ему могли написать лишь два человека на свете: отец или старший брат. И ни один из этих вариантов не сулил ничего хорошего.

Джулиан Элмвуд был вторым сыном сэра Генри Элмвуда — баронета с обширным, но скучным поместьем в Суррее. По жестоким законам первородства, все титулы, земли и капиталы в свое время перейдут к старшему брату Джеймсу — образцу викторианской респектабельности и скуки. Джулиану же досталась скромная рента в 300 фунтов в год и, что гораздо ценнее, полная свобода от семейных обязанностей и ожиданий. Отец, сэр Генри, никогда не скрывал своего презрительного непонимания к «игрищам» младшего сына. Первая крупная ссора грянула, когда Джулиан, к ужасу отца, выбрал в Оксфорде классическую филологию и химию — сочетание, абсолютно бесполезное для политической карьеры в высших кругах. Работа в респектабельном (по меркам детективного бизнеса) агентстве Веббера, иногда обслуживающем саму знать, которую сэр Генри уважал, слегка остудила пыл баронета, но не принесла понимания. Джулиан оставался «черной овцой», пусть и в элегантном костюме.

Характер Джулиана также был вечной головной болью для сэра Генри и предметом обожания (и легкого отчаяния) у коллег.

Его расслабленная харизма, граничащая с беспечностью, ленивая, чуть вызывающая ухмылка, вечно вылетавший неуместный каламбур или абсурдная аналогия могли свести с ума. Но именно эта легкость, умение разговорить кого угодно — от запуганной горничной до надменного лорда — делала его незаменимым. Особенно если в руках Джулиана оказывалась кружка доброго эля — тогда успех в «беседе» был гарантирован почти наверняка.

Коллеги прощали ему его чудачества, потому что под этой показной несерьезностью скрывался острый ум и редкая наблюдательность. Он замечал мельчайшие детали — несоответствие пуговицы на камзоле, микроскопическое пятнышко на перчатке, едва уловимый акцент. Но главное — он интерпретировал их нешаблонно, с присущей ему долей научной дотошности и дерзкого воображения. Он видел связи там, где другие видели лишь хаос — как в своей лаборатории, так и в лабиринтах лондонских преступлений.

Лаборатория внезапно показалась Джулиану слишком тихой. Даже привычное тихое шипение какого—то эксперимента в углу и мерцание голубоватого света из шкафчика 12 не могли заглушить гул тревоги, поднявшийся в его груди при виде фамильной печати. Письмо лежало на столе поверх схемы ручного механизма, как незваный гость, нарушивший гармонию научного хаоса.

— Что ж, — вздохнул он, и звук собственного голоса, прозвучавший слишком громко во внезапной тишине, заставил его вздрогнуть. — Как бы мне ни хотелось бросить эту вещь в ту самую реторту... письмо надо прочесть. —

Он отодвинул колбу с мутной жидкостью цвета запекшейся крови (остатки вчерашнего анализа ткани) и начал беспорядочно копаться в завалах на столе. Его движения, обычно такие точные и уверенные, стали резкими, нервозными: «Под стопкой записей по токсикологии? Нет. Запихнул его под микроскоп, чтобы не видеть? Тоже нет…»

Шелест бумаги под пальцами казался неистовым, почти злым. Наконец, из—под чертежа усовершенствованной отмычки он выдернул изящный письменный нож с ручкой из слоновой кости — подарок от матери на совершеннолетие, ироничный символ мира, в котором он так и не нашел своего места.

Лезвие блеснуло холодным светом под лампой. Джулиан повертел нож в руках, будто взвешивая, стоит ли вскрывать конверт или пустить его на перфорацию для новых опытов. С горечью он провел острием под плотным клапаном. Звук рвущегося сургуча — такой знакомый с детства, всегда предвещавший либо скучные нотации, либо нелепые приказы — отозвался в тишине громче выстрела.

Письмо было написано четким, безличным почерком секретаря сэра Генри, но каждое слово дышало холодом отцовской воли:

«Дорогой Джулиан,Сэр Генри Элмвуд поручил мне уведомить вас, что он и мистер Джеймс Элмвуд будут не в состоянии посетить благотворительный вечер мистера Арчибальда Фэрнсворта, назначенный на пятницу сего месяца. Непредвиденные обстоятельства в управлении поместьем требуют их безотлагательного присутствия в Суррее. Сэр Генри, однако, считает необходимым подчеркнуть важность поддержания связей с мистером Фэрнсвортом, чей банк оказывает существенные услуги ряду наших арендаторов и партнеров. Учитывая сложившееся положение, сэр Генри полагает, что ваше присутствие на вечере будет наиболее логичным и целесообразным решением.Вам надлежит явиться в особняк Фэрнсвортов на Гросвенор—сквер ровно к восьми часам вечера в соответствующем случаю костюме. Проявите должное внимание к хозяевам и постарайтесь не допустить эксцентричных выходок, могущих бросить тень на репутацию семьи.Искренне ваш, Э. Уилер, секретарь сэра Генри Элмвуда»

Джулиан медленно опустил лист. Холодная волна раздражения смешалась с горькой усмешкой. «Непредвиденные обстоятельства в поместье?»— скорее всего, отец просто счел мероприятие банкира ниже своего достоинства или Джеймс придумал что—то «более важное». А работа Джулиана вновь стала чем—то посредственным. До такой степени, что можно послать «черную овцу» представлять славное имя Элмвудов на вечере у человека, которого, возможно, шантажируют.

«Проявите должное внимание... без эксцентричных выходок...»— эти слова жгли как щелочь. Они звучали как приговор его личности, его единственному оружию — умению быть не таким, как все. Шеф хотел, чтобы он «содрал с банкира побольше акций», а отец требовал вести себя как послушный манекен в смокинге. Ирония ситуации была густой, как лондонский смог.

Он бросил письмо на стол. Оно легло рядом с бракованным оттиском из типографии «Гриффин», где перевернутая буква превращала «благотворительность» во что—то невообразимо похабное. «Какая прекрасная метафора,— подумал Джулиан с язвительной горечью. — Весь этот вечер будет одним большим бракованным оттиском…»

Лабораторная тишина снова сомкнулась вокруг, но теперь она была иной — тяжелой, звенящей от невысказанного протеста и неизбежности. Да, письмо было прочитано. Игра началась. Теперь ему предстояло решить, какую роль играть: почтительного сына баронета, хладнокровного агента Веббера, или же... Джулиана Элмвуда, который найдет способ быть всеми ими сразу и при этом не задохнуться от лицемерия.

Он потянулся к пробирке с чем—то искрящимся — нужно было срочно придумать новый эксперимент, чтобы заглушить гул мыслей. Или хотя бы ядовитый привкус отцовского повеления.

***

Пока в лаборатории Джулиана Элмвуда клокотали реактивы и горчило отцовское письмо, в богатых кварталах Лондона медленно пробуждалась жизнь. Солнце, бледное и нерешительное, пыталось пробиться сквозь привычную дымку, скользя по крышам Белгравии. Здесь, на Белгрейв—сквер, 44, возвышался особняк, чьё имя нашёптывали с опаской и любопытством — «Чёрная Магнолия». Каждый его камень, отполированный временем и тайной, дышал холодным величием и обещанием скрытых драм.

Тёмный экипаж замер у подъезда. Атмосфера медленно загустела в мрачном ожидании своей госпожи. Графиня вернулась домой. Ступив на гравий японского сада, она направилась к дому. Здесь не было цветущей пышности — только тщательно подобранные валуны, покрытые бархатистыми мхами изумрудных и пепельных оттенков. Морщинистый гравий скрипел под её ногами с леденящим душу звуком, словно перекатывались крошечные кости. В центре этого медитативного хаоса возвышалась окаменевшая магнолия. Древние ветви, густо покрытые чёрным лишайником, дали дому его зловещее имя, и тишина, нарушаемая лишь ветром, окутала всё вокруг.

С каждым шагом она становилась всё ближе, полностью утопая в мрачном убранстве особняка. Внешний вид строения был воплощением ледяной неприступности. Строгий неоклассический стиль придавал ему форму единого белого блока из портлендского камня, лишённого каких—либо излишеств. Колонны коринфского ордера поддерживали портик, а утончённая лепнина и статуи подчёркивали аскетичную чистоту. Он напоминал греческий храм, посвящённый богине молчания и забытых клятв.

Отражения терялись в затемнённых стёклах окон — технологической новинке 1840—х годов, добавлявшей мрачной загадочности. Днём они были зеркальными, отражая мир с холодным безразличием, а ночью изнутри мерцали тусклым желтоватым светом, словно недремлющие глаза совы, выслеживающей добычу.

Вот перед ней входная дверь из чёрного дуба — тяжёлая и неподатливая, украшенная бронзовыми накладками в виде закрученных спиралей. Медный дверной молоток был отлит в форме головы Горгоны; её каменный взгляд, казалось, замораживал кровь в жилах.

Открыл дворецкий Гривз. С привычным безмолвием он возник внезапно, будто вырос из древесных панелей. Будучи бывшим полковым сержантом, Гривз перенёс армейскую выправку и дисциплину в стены роскошного поместья, доведя их до абсолюта. Мрачности добавляло его лицо — неподвижное и жёсткое, напоминающее ритуальную маску самурая. Он передвигался бесшумно: его шагов не было слышно даже на скрипучих половицах. Взгляд Гривза, холодный и оценивающий, видел всё, но ничего не выдавал. В складке безупречного рукава ливреи таился изящный стилет — элегантное напоминание о том, что под маской невозмутимого слуги скрывается телохранитель, для которого защита графини и её владений — священный долг.