Александр Лаврентьев – Кит в пруду. Книга первая (страница 5)
Не думал, что может быть так хорошо жить.
А вот дожил, дал Бог.
Пол-Шаляпина, русская элегия
«Когда я иду по улице, люди смотрят на меня как на жулика… и сторонятся и оглядываются… и часто говорят мне – «Мерзавец! Шарлатан! Работай!» Работать? Для чего? Чтобы быть сытым? (Хохочет.) Я всегда презирал людей, которые слишком заботятся о том, чтобы быть сытыми… Не в этом дело, Барон!
Не в этом дело! Человек – выше! Человек – выше сытости!..».
Я приехал к ним без приглашения… вот потянуло на «малую родину» – и приехал.
Дядька был в меру навеселе, с гармонью…
Когда я вошёл, он сказал:
– Вот ты умный, в институте учишься… вот скажи: сколько человек должен работать? Я работаю с детских лет, я все жилы на работе вытянул… сколько я ещё должен работать?
Я знал, что он говорит правду. С детских лет. Ему было одиннадцать лет, когда началась война, и стало не до учёбы. Началась взрослая полубеспризорная жизнь и борьба за эту самую жизнь – свою и своей мамы и сестры (моих будущих бабушки и мамы).
Голодуха была дикая.
Сколько человек должен работать?
Это капитальный вопрос, я знал на него ответ.
Нисколько. Человек не должен работать. Назначение человека – трудиться… «в поте лица своего»…и ни в коем случае не работать. «Мы не рабы – рабы не мы».
Трудиться – с умом, прилежанием и любовью.
Конечно, я ничего такого ему не сказал.
А он, опрокинув очередную стопку (по мутности напитка было понятно, что самогон… все гнали самогон, водку покупали только на праздники), позвал дочку:
– Наташа, иди попляшем, к нам гости приехали, – и завёл плясовую.
Наташа, ученица шестого класса, в родительских валенках, стала бойко отплясывать, демонстрируя с удовольствием и ловкостью всё то, чему её научили в кружке школьной самодеятельности…
Запыхавшись, она сказала, что надо готовить уроки, и ушла, а дядька, очень довольный и как бы забывший свой сакраментальный вопрос (сколько человек должен работать), как будто забыл и обо мне и завёл своё любимое – «По диким степям Забайкалья».
(Я потом пытался понять, что притягательного в этой песне… определённо не понял, понял только, что это и есть русское и потому берёт за душу.)
Пропел два куплета, сдвинул гармонь, посмотрел на меня и сказал определённо-утвердительно:
– Ну, пол-Шаляпина, – явно ожидая моего ответа.
– Да, – согласился я. – Пол-Шаляпина.
Когда Наташа выросла, её достали пьяные выходки отца, и она написала заявление в милицию, и его арестовали и на три года определили в ЛТП (лечебно-трудовой профилакторий).
Я не представляю, как все они встретились, когда закончился срок…
(Это впору снова затянуть про дикие степи Забайкалья.)
Но как-то встретились, стали жить дальше.
Идиллия закончилась, когда его старший сын избил его на каком-то сельском празднике, с избытком самогона, разумеется…
Умер он не от побоев, а от унижения: сын не может, не имеет права поднимать руку на отца, каким бы тот ни был (я это точно знаю, что бы там ни говорили врачи).
На поминки сошлась вся округа… все понимали, что ушёл человек!
Больше того: ушло что-то содержательное… если не сердце края, то какой-то очень чувствительный нерв края. Все ощущали потерю.
Пол-Шаляпина-2
«Се человек»
Вспоминая о нём, я невольно прихожу к мысли об архетипах Юнга, хотя я именно Карла Юнга вовсе не читал (я уже упоминал об этом, просто понятие архетип связано с этим именем). Что-то устойчивое, сохраняющееся в человечестве во все времена.
Отношения племянник – дядя по материнской линии.
Я к нему относился теплее, чем к отцу.
Он ко мне относился теплее, чем к собственным детям.
Это было даже причиной некоторой ревности со стороны его жены, хотя и она ко мне относилась очень хорошо.
Пытаясь его охарактеризовать одним словом, я не нахожу слова более подходящего, чем – яркий.
Во всём – яркий, заметный.
Заканчивал четвёртый класс – началась война.
Начался голод, он занялся коммерцией – в Торжке закупал муку, привозил домой, мать (моя будущая бабушка) пекла лепёшки, он их отвозил в Торжок, там продавал, на вырученные деньги закупал муку и привозил домой… и так всю войну.
Пока шла война – он взрослел.
«У меня вот такой тесак был, – показывал, – если что, я не задумывался, меня побаивались… у меня своё место торговое было».
По призыву в армию он уходил уже как моторист-тракторист, причём уже женатый, уже почти отец (сын родился, когда он на танке утюжил льды в Заполярье и плясал в армейской самодеятельности).
После дембеля устроился мотористом в мехколонну, но надо было решать вопрос с жильём.
Пошёл плотничать и там начал выпивать.
«На первый венец – литр, – объяснял, – так положено, иначе дом стоять не будет».
Лиха беда начало.
И скоро уже весь край слушал его вечернюю песню «По диким степям Забайкалья…»
Но дом себе он построил, я как умел помогал, научился держать топор в руках, пилу и прочее.
О том, каков это был человек, можно судить по одному случаю, почти анекдотичному.
Было так.
Он тогда работал в каком-то цехе на целлюлозно-бумажном комбинате, занимавшем обширную территорию, обнесённую забором из колючей проволоки.
Проходная комбината и край посёлка, где был дядюшкин дом, были разделены всей территорий комбината, то есть чтобы добраться до проходной, нужно было обойти всю, считай, территорию.
Ну, немец какой-нибудь так бы и поступил, но мой дядюшка не был немец, и потому в заборе из колючей проволоки проделал удобный для себя лаз и до работы добирался кратчайшим маршрутом.
А дальше – наложение обстоятельств.
Во-первых, получку задержали, выдавать стали только к концу дня.
Померанцевую к тому времени уже расхватали, пришлось брать кориандровую, что классом пониже. Правда, хлебушек ещё оставался, и тюлька солёненькая ещё была, не всю расхватали.
Одну бутылку выпили сразу и разошлись, чинно-культурно.
С получкой, чинно-культурно, в самом хорошем расположении.
У дядюшки буханка хлеба под мышкой, в руке кулёк с рыбкой тюлькой, в другой – открытая бутылка с кориандровой.
Курс – строго по известному маршруту, к своему лазу.
В сущности, на автопилоте.
И вот тут – сюрприз.