Александр Лаврентьев – Кит в пруду. Книга первая (страница 7)

Ясно, что это было… ясно, что мне стыдно… просто невыносимо стыдно…

Но я не понимаю, как я мог такое сделать?

Получается – что? Что подлость изначально заложена в человека?

Не знаю… не знаю.

Два слова о дальнейшей судьбе моих друзей детства.

Колька перед армией пошёл учиться подмастерьем в обувную мастерскую, после армии уехал в Сибирь и там стал водителем электровоза.

(Говорят, какое-то время звал меня в гости.)

Толька быстро погрузился в уголовный мир и жил с девизом – или грудь в крестах, или голова в кустах.

Что с ним стало дальше – не знаю… скорее всего, голова в кустах.

Ну а я… что я… институт, двадцать лет инженерства, двадцать лет школьного учительства.

И эти ягоды земляники с той Колькиной межи до сих пор стоят перед глазами и словно сами смотрят мне в душу… и указывают на земляной пол в их избушке, где стены на подпорках.

Улыбка Джоконды

«Взялся Леонардо выполнить для Франческо дель Джокондо портрет моны Лизы, жены его, и, потрудившись над ним четыре года, оставил его недовершённым…»

Утро было прескверное.

Небо плотно затянуто облаками, серо, сыро, пасмурно, совсем не весело.

Самая ленинградская погода.

Если б не надобность – никуда б из дому не вышел, сидел бы книжки читал, музыку слушал, чаёк на кухне попивал.

Но надобность была, потому я вышел из дому и направился к ближайшей станции метро.

Кстати (или некстати) о метро… В студенчестве я там пробовал подрабатывать дежурным электриком (в ночную смену), но долго не выдержал: после бессонной ночи самое разумное – полдня проспать и потом вкусно пообедать, а не сидеть на лекциях (которые к тому же не интересны).

Самое отчётливое воспоминание о том времени: во время ночных дежурств просыпалась похоть… в самом жёстком, прямом, грубом, натуральном выражении… (Я серьёзно, так было. Колом торчит, со стула не встать – неудобно, неловко… а куда денешься? Ни согнёшь, ни в узел не завяжешь… молодая натура, естество! Приходилось много курить, это помогало.)

Это запомнилось. Ещё – тоннель… Вообще-то впечатляет – ограниченное с боков пространство, уходящее неограниченно вдаль.

Впечатляет.

Отвлёкся (старческая болтливость, подогретая воспоминаниями и, наверное, просыпающейся любовью к жизни).

Возвращаемся к теме.

В метрополитене много разных работ, и есть одна, на которую не соглашаются мужчины: продажа проездных жетонов и продление проездных карточек.

Нулевое пространство для творчества.

Ни один мужчина выдержать этого не может, обязательно сопьётся.

(Кстати, я понял причину алкоголизма: отсутствие пространства для творчества. Человек обнаруживает, что превращается в рабочую скотину, в бесчувственный робот, и всё в нём возмущается и протестует. Алкоголь смиряет и возмущение, и протест. На первое время, разумеется. А потом… Но это уже другая тема, и очень невесёлая, порой даже страшная.)

У пропускного турникета выясняется, что срок пригодности моей проездной карты давно прошёл, надо продлевать.

За прозрачной перегородкой с небольшим отверстием снизу молодая женщина с тусклым усталым лицом (а ещё утро, впереди весь рабочий день).

Она умело обращается с моей карточкой, я расплачиваюсь и как бы в обмен на карточку просовываю в окошко конфетку-леденец в прозрачной обёртке.

И случается чудо: лицо женщины преображается… оно становится мягким, светлым, добрым и чуть ли не ласковым… всё понимающим женским прекрасным лицом.

Это длится долю секунды, это запоминается на всю жизнь.

Внезапный луч солнца, пробившийся сквозь хмурую плотную облачность.

И всё преображается.

Поездка по знакомому маршруту («Спасская» – «Дыбенко») занимает, как обычно, пятнадцать минут.

Я поднимаюсь на поверхность.

На небе – ни облачка, ясно и щедро светит солнце.

Можно жить дальше.

Птичье каприччио

Есть такая птица – павлин. Когда распускает хвост – то да, картинка.

Но очаровываться не стоит: характер вздорный и мелочный.

Как в жизни: если кто-то павлином выставляется – так и знай, будут проблемы.

Впрочем, павлин – это всё-таки экзотика.

У нас своего добра довольно.

Вот воробей… чирикает, нахохлившись… на жалость давит. Не стоит обольщаться: наглец, бесцеремонник, жлоб и хам. Забияка. На малой моей родине заслужил прозвище «жидёныш», этим всё сказано.

А вот синички – совсем другая порода. Напоминают воспитанниц Смольного института… деликатные, аккуратные, любопытные в меру, сообразительные… Люблю. Их, кстати, много разных подвидов.

Голуби?

Те же воробьи, только крупнее, и ощутимо гадят.

Терпеть не могу.

Почему голубь – птица мира, ума не приложу.

Наконец, ворона… Это особая песня. Тип американского пионера Дикого Запада. Если поленился вынести пакет с мусором к мусорному сборнику и оставил на ночь на участке, утром пакет будет разорван и содержимое разбросано по всему участку. Устанешь собирать. Причём – под насмешливыми вороньими взглядами. Сидят на верхушках деревьев и с удовольствием за тобой наблюдают.

Однажды я наблюдал за вороной, которая размачивала в луже хлебную корку, и размочила-таки и всё склевала.

А один раз вовсе любопытное: я отправился погулять в Никольский сад поздней осенью, когда вазоны (где летом фонтаны) уже были закрыты щитами, предохранявшими от скорого уже снега.

На щите сидела одиноко ворона и смотрела, как я приближаюсь.

Я замедлил шаг, и она двинулась мне навстречу. Спрыгнула со щита и по песчаной дорожке, по-матросски вперевалку, продолжала сближаться со мной. Я остановился, в двух шагах остановилась и она.

Момент истины: я смотрю на неё, она, склонив голову набок, смотрит на меня.

Да, момент истины. Проверка на вшивость.

Я понял, что проверку не выдержал. Она явно ждала хоть какое-то угощение. У меня с собой ничего не было.

Запоздало подумалось: ну кусок хлеба-то мог бы захватить… жлоб ты этакий. Стало стыдно, и я поспешил уйти, не оборачиваясь.

Букингемский дворец

«Букингемский дворец – официальная лондонская резиденция и административная штаб-квартира британских монархов. Расположен напротив улицы Мэлл и Грин-парка…»

Когда мама сказала, что ей на производстве предложили взять участок в садоводстве, мне показалось, что я слышу голос судьбы.

Мне было тридцать лет, из чеховского устава – «посадить дерево, вырастить сына и построить дом» – был выполнен только средний пункт (да и то наполовину: не сын, а дочь). Ни дерева, ни дома…

Студенческие стройки?