Александр Куланов – Зорге (страница 84)

29 октября нашему герою подготовили на Арбате большое письмо, отредактированное и подписанное лично Проскуровым-«Директором». Верный в данном вопросе традициям своих предшественников, он попытался польстить Зорге и взбодрить его, заодно пообещав – бог знает в какой раз, что работа в Японии подходит к завершению и в конце 1940 года разведчика, наконец, заменят: «Я верю, что в этот последний год Вы приложите максимум усилий для добывания ценных сведений, освещающих политику и мероприятия зеленых (японских военных. – А. К.) в изменившейся международной обстановке и строительство вооруженных сил. Пока что, не имея возможности лично встретиться с Вами, я могу в письменной форме заверить Вас, что Ваша работа на пользу нашей родины будет высоко оценена. Ваша страна никогда не забывала своих незаметных героев, которые лучшие годы своей жизни отдают работе в труднейших условиях…» Следом шла постановка все той же невыполнимой в милитаристской Японии задачи: «…за оставшееся время прошу Вас развернуть энергичную работу по вербовке новых, ценных источников, главным образом в военных кругах грин-бокса (Генерального штаба. – А. К.)».

По неизвестной причине это письмо так и не было отправлено Зорге. Вместо него послали короткую шифровку с ободрением, благодарностью, сообщением о выплате единовременной премии и переформулированной задачей: теперь «Рамзая» обязали самого подыскать себе замену в германском посольстве или… сделать своим преемником Клаузена[482]. Мало того что Зорге все это время просил заменить не только себя, но и радиста. Теперь, по мнению Москвы, каким-то чудесным образом Клаузен должен был превратиться в специалиста по Дальнему Востоку, друга и советника посла Отта, человека, которому особенно покровительствует жена генерала, и т. д. Зорге мог только вздохнуть, согласиться и поставить отметку на календаре: возвращение на родину – конец 1940 года. Вместо Клаузена в качестве замены он предложил другого разведчика – «Коммерсанта» Гельмута Войдта, но и это привело бы к тому, что годами строившаяся резидентура «Рамзая», основанная не только на преданности общему делу, но и на личных дружеских отношениях резидента с агентами, просто рассыпалась бы в прах. «Ветром богов», который отвлек внимание Центра от проблем с добыванием военно-технической информации, стали неприятности с курьерской связью.

Осуществляемая обычно с помощью Анны Клаузен или других членов группы через Шанхай или Гонконг связь с августа 1939 года стала невозможна. В условиях активизировавшихся военных действий всякое путешествие в Китай без надежного прикрытия выглядело подозрительно. Курьерская служба, основная опасность которой падала на Анну Клаузен, и до этого была тяжелой, смертельно опасной и отвратительной работой. Попробуйте представить себе, как это было, по воспоминаниям жены радиста об одной из поездок в Шанхай в 1938 году: «На этот раз почты было больше. Одну часть фильмов я привязала на живот (зашив предварительно в тонкую тряпку. – А. К.), а другую между ног (последнее было мало удобно). Ехала я на японском пароходе. Перед Шанхаем пассажиров попросили собраться в салон 1 класса, и контроль приступил к обыску. Когда пропустили всех мужчин, пришли четыре японки и стали ощупывать женщин. Четырех женщин, в том числе и меня, обыскивать не решались. Нас задержали до тех пор, пока не осмотрели всех. Я старалась быть спокойной, но ноги в коленках дрожали, лицо горело так, как будто горели мои волосы. Я старалась сообразить, как же найти выход из этого положения. Я видела неминуемую гибель всей организации, всех людей, поэтому испытывала невыразимый, немыслимый ужас в предвидении катастрофы. Я старалась думать, но думать и придумать что-нибудь не могла. Один был выход – не даться живой в руки. Я приготовилась прыгнуть в море, и это можно было сделать. Мы стояли у двери на палубу. Японец, стоявший против нас, попросил не расходиться, но я все-таки немного отделилась от остальных, приготовляясь прыгнуть за борт. Я видела, как японки ощупывают у оставшихся женщин бока и живот, и твердо намерилась не допустить их до себя. И вот выпустили последнюю пассажирку. Контроль двинулся внутрь зала…

Японец, который нас караулил, указал контролю, что тут еще есть непроверенные, но контроль кивнул головой в знак того, чтобы меня отпустили. Японец поклонился и ушел. Я не знала, верить мне в чудо или нет. Я задыхалась от радости. Через минуту брызнул пот. Платье мое промокло и прилипло к телу. То и дело утираюсь платком, т. к. с лица буквально течет»[483].

Теперь, из-за постоянного урезания сметы резидентуры и начавшейся инфляции, у «Рамзая» попросту не хватало денег и на эти экстремальные поездки. Поэтому и было принято решение об организации контакта сотрудников нелегальной резидентуры (в первый раз ими стали Макс и Анна Клаузен) и офицера резидентуры легальной (Сергея Будкевича) прямо в Токио. Это тоже был вариант камикадзе – в том самом, привычном нам смысле: Клаузены могли стать смертниками в случае задержания японской контрразведкой, и выпрыгнуть в море посреди японской столицы не было никакой возможности. И все же встреча, для которой Будкевич отправил два билета в театр «Такарадзука» на сеанс в 19.00 29 ноября, состоялась и прошла успешно. Вдохновленный успехом Центр тут же назначил вторую встречу. Поверить в то, что профессиональные разведчики действовали хуже дилетантов, совершенно невозможно, но так было. А уже 2 декабря, то есть всего через три (!) дня после первого контакта с представителем легальной резидентуры, Клаузен снова встретился с сотрудником военной разведки, работавшим в Токио под легальным прикрытием. Причем все было организовано точно так же: билеты высланы обычной почтой на домашний адрес Клаузена. То, что почта могла просматриваться, что за каждым сотрудником советской дипломатической миссии следовало наружное наблюдение японской полиции, не остановило наших военных. Дальше – больше: несмотря на то что с каждым днем обстановка в Японии становилась все хуже, тяжелее, опаснее, встречи продолжались. Всего за 1939–1941 годы сотрудники резидентуры «Рамзая» и дважды – он сам, лично, не менее десяти (по некоторым данным, четырнадцати) раз встречались с офицерами советской разведки в театрах, ресторанах и дома у Клаузена. Апофеозом нарушения конспирации стали случаи, когда связной из посольства приезжал на встречу прямо в автомобиле советского военного атташе. Как говорится, комментарии излишни.

Впрочем, в Москве в то время Зорге тоже не чувствовал бы себя в безопасности. В декабре 1939 года помощник начальника японского отделения Попов составил очередную справку на резидентуру «Рамзая». В ней не было ничего нового: «…Если ЗОРГЕ двойник, то и вся его группа – двойники, но, во всяком случае, работают не на Японию, а скорее, на Германию»[484]. В этой формулировке, возможно, и содержится ответ на вопрос, почему к «Рамзаю» и его людям относились с таким безразличием, не вникали в особенности их работы, давали идиотские задания, заранее помещая разведчиков в условия, в которых они не могут выполнить приказ и будут признаны виновными в этом, не налаживали надежную, законспирированную и своевременную связь с группой, предпочитая валить все собственные ошибки и просчеты на нашего героя…

Уже три года Зорге и его люди были под подозрением, и с каждым днем все они всё больше и больше становились камикадзе – смертниками.

Глава тридцать пятая

Переговоры

Очередное противоречие в оценке ценности и правдивости информации, поступавшей от резидентуры «Рамзая», наглядно проявилось в начале января 1940 года. На основе трех радиограмм Зорге было составлено спецсообщение в Коминтерн о том, что в ближайшее время в Токио произойдет отставка действующего кабинета премьера Абэ, что Япония ведет активные переговоры о мире с Чан Кайши и чего-либо нового в отношениях этой страны с США, Германией и СССР в обозримом будущем ожидать не приходится. Начиналось сообщение с фразы: «По агентурным данным, заслуживающим доверия…»[485] Очевидно, что важность источника и, соответственно, решения о том, как относиться к нему, не только не падала, но и возрастала пропорционально тому, как ухудшалась политическая обстановка вокруг Советского Союза.

В ноябре 1939 года началась бесславная советско-финляндская война. Она закончилась 12 марта 1940-го, а 3 февраля Зорге предупреждал свое руководство о том, что посол Отт обеспокоен политическими последствиями этой войны для СССР, которые могут проявиться на его дальневосточных рубежах: «Во-первых, японцы убеждены, что Советский Союз в этой войне потерпел большое поражение, несмотря на огромные силы, брошенные на запад. Таким образом, снова появляются старые идеи об агрессии в Сибири.

Во-вторых, Генштаб вряд ли мог перенести поражение у Номонхана. Кроме того, после убеждения, что финны, по крайней мере, оказывают успешное сопротивление Красной Армии, Номонханское поражение делается еще более непереносимым, к тому же все газеты сочиняют большие истории о победах финнов…

Я настойчиво предвижу необходимость подготовки дальневосточных границ ко всяким возможным осложнениям»[486].