Александр Куланов – Зорге (страница 70)
Это произошло 21 января – почти ровно за месяц до попытки путча. Причиной задержания стали подозрения в поддержке коммунистов и шпионаже на территории Китая, а потому Каваи был переправлен сначала в Шанхай, а затем в Чунцин, где началось следствие над ним, которое с полным правом можно назвать изумительно бестолковым. Каваи был арестован по доносу, но ни сам доносчик, ни следователи не смогли подтвердить фактами обвинение в содействии Коммунистической партии Китая, и в июне того же года Каваи освободили. Он «лег на дно» в Китае, прервал все связи со старыми знакомыми и вернулся в Японию лишь в 1940 году. Знать об освобождении Каваи Зорге не мог, по крайней мере в первое время, а значит, большую часть 1936 года он провел в беспокойных ожиданиях отголосков шанхайского дела «Ронина».
Верный своему принципу высоко ценить друзей и агентов, Зорге в начале весны отправил в Центр сообщение об аресте Каваи, в котором выразил уверенность в том, что японец его не выдаст (это вызвало самые серьезные сомнения у Урицкого и Артузова), и попросил «заботиться об этом верном, простом и сильном товарище». Заодно он сообщил о собственном, совершенно случайном, задержании полицией на четыре часа в дни путча, чем заставил изрядно понервничать Центр, и о многочисленных арестах японских левых, с которыми хотел бы поддерживать контакты в будущем, последовавших вслед за подавлением мятежа. Артузов на это едко заметил на полях расшифрованного сообщения: «Если бы не 26.II, то Р. со своей левой компанией уже давно провалился бы. На счастье, полиция сделала глупость и изолировала левых от Р. вместо того, чтобы наблюдением расшифровать все дело»[383].
Вообще, радиообмен между Центром и «Рамзаем» после инцидента 26 февраля вплоть до конца 1936 года был исключительно обильным на организационные указания. Нельзя не признать, что Зорге, привыкший в Китае к тому, что Москва постоянно сама себе противоречит, одной рукой запрещая, а другой поощряя контакты с местными коммунистами, нацелился на привлечение для работы с резидентурой японских левых. Однако на этот раз Центр был непреклонен и категорически запретил ему подобную самодеятельность вне зависимости от того, казались такие связи самому «Рамзаю» перспективными или нет. В то же время резидент должен был оценить изменение тона руководства из Москвы в общении с ним. Письма из Центра, содержащие массу инструкций, указаний и запретов, в целом были написаны очень корректно, а нередко даже выдержаны в духе теплых отеческих наставлений – особенно, если письмо было подписано «Директором», то есть Урицким, а не «Вице-директором» – Артузовым, который держался более сухого и деловитого тона (и «Рамзай» отвечал ему тем же). Если последний обращался к Зорге «Дорогой Рамзай», то Урицкий выдерживал совершенно елейный стиль. Настойчиво обозначая при этом позицию руководства, писал:
«Дорогой мой друг Рамзай…
Как ни велика задача нашей фирмы, как ни обязаны мы отдавать себя безраздельно нашему великому делу, все же я умею Вас понять в Вашем одиночестве и оторванности и с глубокой благодарностью от всей нашей фирмы и корпорации отношусь к Вашему подвигу, имеющему решающее значение для нашей фирмы. Поэтому я считаю себя обязанным еще раз сообщить, что и эта последняя Ваша почта была для нас чрезвычайно ценной и прибыльной для фирмы…
Я еще раз хочу подчеркнуть Вам, мой славный друг, что занимаемая Вами позиция есть Ваш большой успех и большего ничего не нужно. Я еще раз подтверждаю, что Вы не должны расширять свою клиентуру…»[384]
Пожалуй, единственной оплошностью, оговоркой Урицкого как психолога, а надо признать, что ему удалось подобрать верный ключик к нервному и самолюбивому резиденту, было то, что в ответ на просьбу позаботиться о
Изменились семейные обстоятельства и у Клаузена. Его жена Анна 2 марта выехала из Москвы в Китай по поддельным документам, как обычно, оформленным крайне небрежно и с серьезными ошибками. Только в начале августа Макс с огромным трудом смог забрать супругу из Шанхая и перевезти ее в Токио, после чего постарался создать образ преуспевающего немецкого бюргера, члена токийского отделения нацистского «профсоюза» – организации «Германский трудовой фронт», горящего желанием наладить сбыт германской техники японцам. Анна была полностью в курсе настоящей работы мужа и в будущем по приказу «Рамзая» не раз брала на себя функции курьера при передаче связникам в Китае фотоматериалов и секретных документов, получая от них взамен деньги и инструкции для группы. Макс в это время продолжал совершенствовать радиосвязь с «Висбаденом», передавая весьма объемные сообщения – до пятисот групп текста, которые предварительно зашифровывал для него резидент, отдавая этой работе по три-четыре часа – поистине, подвиг, достойный титанов[387].
Детальная оценка почты «Рамзая», передаваемой с курьером в Москву через Шанхай, была сдержанной. Например, в июньском пакете среди двадцати шести материалов шесть были признаны особо ценными и ценными, остальные – средней и малой ценности[388]. Общая интенсивность добывания и пересылки информации группой «Рамзая» постоянно увеличивалась. Весь 1936 год Зорге и его товарищи работали изо всех сил, снова сталкиваясь с противоречивыми указаниями Москвы. В конце октября Артузов в одном письме в первом пункте умудрился еще раз запретить связь «Рамзая» с японцами, а в четвертом – потребовал завербовать бывшего офицера японской армии («Специалист»), знакомого Одзаки. Через несколько дней в Токио полетела очередная депеша, в которой было предписано прекратить общение Зорге с Одзаки и передать его вместе со «Специалистом» на связь прибывшей в Японию Айно Куусинен – жене одного из лидеров Коминтерна, бездарной и склочной дамочке, воспринимавшей командировку в Токио как светский вояж. Еще один важный контакт – Мияги – было приказано передать Гюнтеру Штайну. Фактически руководство разведки оставляло «Рамзаю» один главный источник информации – полковника Отта, не понимая, что Зорге работает не в привычном для резидента амплуа простого сборщика информации, а настойчиво старается сыграть роль аналитического центра, пропуская через себя всю информацию, собранную группой, и формируя ее по собственному усмотрению.
«Рамзай» все еще пытался выполнить все указания Центра как можно лучше, в то же время пересматривая их через призму реальной обстановки (например, отказавшись выходить в эфир с одного и того же места, как требовала Москва, поскольку это противоречило элементарным правилам безопасности). Противоречивость и вздорность некоторых приказов, на которые приходилось как минимум реагировать, отбирали у него много сил. Не случайно шанхайский резидент Лев Александрович Розенталь («Алекс», «Борович», «Лидов») 9 ноября докладывал в Москву, ссылаясь на слова Гюнтера Штайна: «Рамзай находится на границе исчерпания своих нервных ресурсов. Иногда у него бывают срывы, когда он поддается, и тогда он прибегает к рюмке. Он очень болезненно переживает отрыв от корпорантской (так в тексте. –
Очень просил бы… отметить особым образом работу Рамзая. Нельзя ли представить его к ордену? Это, несомненно, подняло бы его дух и укрепило бы его на работе в очень сильной степени»[389].
И снова, уже во второй раз, никакого ордена Зорге не получил. Наоборот. Близился роковой для СССР 1937 год. Его приближение было заметно даже в Токио. 31 августа Урицкий отправил Зорге большое послание «в порядке политической информации», в котором сообщал о завершении процесса по делу «Троцкистско-зиновьевской террористической банды», кратко пересказав в нем передовицу «Правды», выступившей с заявлением по результатам процесса. Одновременно Урицкий потребовал от «Алекса» «прощупать настроение» Зорге в связи с сообщением о деле «врагов народа». «Борович» при ближайшей встрече, состоявшейся лишь в октябре, коллегу «прощупал», но ничего предосудительного не заметил. Однако «дорогой директор» уже подшил в дело Зорге очередную справку о том, что «Рамзай» сотрудником советской военной разведки не является, воинского звания не имеет, а потому к Разведупру отношение имеет косвенное, являясь, по сути, лишь завербованным агентом, выполняющим функции резидента[390].
Глава двадцать девятая
Полуторный агент