Александр Куланов – Зорге (страница 118)
Всего к этому времени было арестовано 28 человек:
28 сентября 1941 года – Китабаяси Томо, Китабаяси Ёсисабуро (не член группы, обвинялся в «пособничестве»);
10 октября – Мияги Ётоку («Джо», «Интери»);
13 октября – Акияма Кодзи («Аки») и Кудзуми Фусако («Женщина»);
15 октября – Одзаки Хоцуми («Отто», «Инвест»);
17 октября – Мидзуно Сигэру (Сигэро, Сигэо, «Осака-бой»);
18 октября – Рихард Зорге («Рамзай», «Инсон»), Макс Клаузен («Фриц», «Изоп»), Бранко Вукелич («Жиголо», «Инд»);
22 октября – Каваи Тэйкити («Ронин»), Такахаси Юю (сотрудник Мантэцу, обвинялся в «пособничестве»);
25 октября – Акиминэ Миё (обвинялся в «пособничестве», советник информационного отдела Кабинета министров);
29 октября – Тагути Угэнда («2-й друг с Хоккайдо»);
14 ноября – Синодзука Торао («Специалист», обвинялся в «пособничестве»);
19 ноября – Анна Клаузен («Анна»);
24 ноября – Такэда Фусако (обвинялась в «пособничестве»);
15 декабря – Ямана Масадзанэ («Друг с Хоккайдо»);
4 января 1942 года – Фунакоси Хисао;
15 марта – Танака Синдзиро (обвинялся в «пособничестве», журналист газеты «Токио Асахи»);
16 марта – Кикути Хатиро (обвинялся в «пособничестве», журналист, аккредитованный при Военном министерстве Японии), Сайондзи Кинкадзу (обвинялся в «пособничестве», внештатный советник МИДа и Кабинета министров Японии, внук гэнро Сайондзи Киммоти);
31 марта – Кавамура Ёсио;
4 апреля – Инукаи Кэн (обвинялся в «пособничестве», бывший депутат парламента, советник премьер-министра Китая Ван Цзинвэя, сын премьер-министра Японии Инукаи Цуёси);
11 апреля – Косиро Ёсинобу («Мики»), Каиэда Хисатака (обвинялся в «пособничестве», служащий Мантэцу);
13 апреля – Мияниси Ёсио и Гото Нориаки (оба служащие Мантэцу, обвиненные в «пособничестве»).
Уже после опубликования сообщения, 8 июня 1942 года, был арестован еще один «пособник» – доктор Ясуда Токутаро («Доктор»), и он не был последним. Аресты и допросы продолжались еще несколько месяцев, а среди свидетелей по делу был допрошен даже экс-премьер-министр Японии принц Коноэ. Обвинение этих людей в нарушении закона «О поддержании общественного порядка» основывалось на принадлежности группы к Коминтерну – идее, которую Зорге неосторожно педалировал в первые недели после задержания. Он добился своего – дело не попало в руки военных, и группу ждал не трибунал, а гражданский суд. Но помогло ли это разведчикам? Такое обвинение позволило японскому правительству сохранить лицо в отношениях с Советским Союзом, с которым его теперь связывал договор о ненападении и в тайном пособничестве которому крайне неудобно было обвинять принца Коноэ и других видных деятелей японского политического олимпа, но развязывало руки в примерном наказании преступников, работавших на «организацию, имеющую целью изменение государственного строя» Японии. Документы по расследованию дела о «международной шпионской коммунистической организации» (то есть, формально, не имеющей отношения к СССР) можно было передавать в суд первой инстанции (процедура ёсин), преследуя обвиняемых как членов Коминтерна.
При таком варианте судебного следствия обвиняемые были лишены права пользоваться адвокатом и права на суд присяжных. С июня по декабрь 1942 года их судьба полностью оказалась в руках судей: в случае с Зорге и Одзаки – судьи Накамура Кодзо, Клаузен и Мияги – судьи Камэяма. Интенсивность допросов возросла: бывшего руководителя группы привозили в суд 45 раз, Одзаки – 28, Клаузена – 23, Мияги – 20 раз. Все тот же переводчик с немецкого Икома Ёситоси оставил нам воспоминания об этом: «Во время следствия, проводившегося прокурором Ёсикава, время допросов не было точно определено, оно устанавливалось в зависимости от наших условий и обстоятельств. Поэтому все было относительно свободно. Но когда началось расследование в суде, все изменилось. Это было официальное судебное разбирательство. Месяц за месяцем в страшную жару я приходил в прокуренную дымную комнату судьи и с утра до вечера, обливаясь потом, переводил.
Зорге привозили в суд из тюрьмы в четырехместном тюремном автомобиле. Его руки были скованы наручниками, а на голове был надет специальный тюремный головной убор – закрывающая лицо соломенная шляпа амигаса. Зорге иногда просил через меня снять наручники, но его просьбы отклоняли, говоря, что это против правил.
Расследование теперь велось еще более сурово, нежели во время допросов прокурора Ёсикава. Теперь и Зорге, и я не только были лишены возможности поговорить, но не могли произнести лишнего слова даже шепотом. Протокол допроса, составленный судьей на японском языке, я должен был тут же перевести на немецкий и дать прочесть обвиняемому. Все это было крайне сложно. Текст длинный, сплошной, без знаков препинания, написанный особым стилем судейского языка»[707].
На первом же допросе Зорге снова попытался запутать дело. Он заявил судье: «В зачитанном сейчас тексте имеются искажения, касающиеся таких фактов, как дата окончания мной школы, как деятельность моего деда, и некоторые другие. Однако все они не являются столь уж существенными. Но вот что меня привело в изумление: в этом тексте утверждается, будто моя деятельность направлялась именно Коминтерном, хотя
«Зорге спокойно слушал протокол допроса, составленный судьей и переведенный мной на немецкий язык, – вспоминает Ёситоси Икома. – Временами он указывал на неточности, настаивал на внесении исправлений, иногда протестовал, но чувствовалось, что все это ему порядком наскучило… В тех случаях, когда Накамура высказывал суждения, приходившиеся не по вкусу Зорге, или же задавал вопросы, задевавшие его за живое, Зорге в гневе стучал по столу, а после этого он не отвечал, что бы ему ни говорили»[710].
Второй главной задачей Зорге во время процедуры ёсин стало доказательство того, что всю информацию, которую он получал, либо вообще нельзя было считать секретной, либо она добывалась в посольстве Германии, за что японский суд не имел права преследовать иностранца. Зорге настойчиво проводил эту линию и в отношении Одзаки, говоря, что получал от него информацию, добытую не из каких-либо секретных источников, а лишь являвшуюся субъективной оценкой, сделанной Одзаки на основе личных наблюдений. То же самое касалось Вукелича (ни по своему положению, ни по своим связям Бранко не имел какого-либо доступа к секретным источникам) и Мияги (который по своему общественному положению также не мог получать какие-либо важные сведения. Чаще всего информация Мияги – это его личная оценка тех или иных событий, ставших уже достоянием гласности).
Возможно, такое распределение ролей в показаниях Зорге объяснялось не только попытками нашего героя снизить уровень ответственности своих товарищей за работу в разведке. Когда-то Зорге мечтал стать «апостолом революции», и сейчас он не без удовлетворения констатировал, что по крайней мере для своих товарищей он и стал таковым. Он – Рихард Зорге являл для них собою зримое воплощение в первую очередь идеала революционера, коммуниста, борца за мир, а уж потом – разведчика. Он был учителем, мучеником и миссионером, а вся группа «Рамзая», или, как позже стали называть ее англоязычные журналисты, «Кольцо Зорге», функционировала по принципу планетарной системы Сатурна: Зорге находился в центре не только всех событий, но и орбит своих спутников, и без него, без его притяжения многие агенты вообще не стали бы заниматься разведывательной деятельностью. Он – Зорге – ставил задачи, направлял и корректировал орбиты их решений, освещал им путь, вдохновлял, организовывал, поощрял и наказывал. Ему было чем гордиться. А обвинителям нашлось чем заняться, разбирая эту систему, высчитывая орбиты, освещая теневые стороны и устанавливая погрешности в модели.
Надеялся ли Зорге, что следствие и суд внезапно прервутся из-за желания Советского Союза вытащить своих разведчиков из токийской тюрьмы? В этом нет никаких сомнений. Хорошо помнивший шанхайское дело Нуленсов, Зорге наверняка мечтал о том, что за него будут бороться с неменьшим упорством. Полицейский инспектор Охаси, оставивший многочисленные и весьма противоречивые воспоминания (противоречивые настолько, что верить им или нет – не самое простое решение каждого), писал, что, во-первых, Зорге вскоре после ареста попросил сообщить о нем в советское посольство – «Сержу», то есть майору В. С. Зайцеву из легальной резидентуры военной разведки. Можно ли верить в то, что «Инсон», тщательно избегавший обозначения своей принадлежности к советским спецслужбам, назвал имя агента, при том, что полиции именно оно было известно из расшифрованных радиограмм Клаузена?