Александр Куланов – Зорге (страница 117)
Охаси утверждал, что в обмен на некое «сотрудничество» со стороны Зорге, «он каждый день приносил ему в тюрьму газеты, а также снабжал заключенного чаем, который они пили вместе, пока полицейский через переводчика объяснял заключенному, что происходит за воротами тюрьмы, ”охватывая”, по выражению Охаси, ”всю газету целиком, вкратце, от светских страниц до рекламы и объявлений”».
Некоторые эпизоды, рассказанные Охаси, очень похожи на правду, потому что довольно точно отражают характер Зорге и его понимание собственного места в начавшейся войне. Так, однажды экс-резидент предположил (видимо, в разговоре с инспектором), что, Япония неизбежно проиграет войну, несмотря на первые впечатляющие успехи на Тихом океане. Вот тогда, по выражению арестованного, «когда обстоятельства станут совсем отчаянными, японское правительство захочет воспользоваться моими услугами. Случись такое, клянусь, я сделаю для Японии все, что в моих силах».
В другом случае Зорге, не веривший в перспективу смертной казни (вполне обоснованно – в Японии еще никого не казнили по предъявленным ему статьям обвинения), однажды пошутил: «Если меня приговорят к смерти, Охаси-сан, я стану привидением и буду являться вам». Охаси утверждал, что он ответил Зорге так: «Вы хотите сказать мне, что вы, материалист, верите в привидения?» После чего Зорге громко расхохотался[698].
7 марта 1942 года, когда полицейское расследование было завершено, остроумный Охаси принес для арестованного, окончательно переходящего в ведение прокуратуры и суда, немного фруктов и чая. По словам инспектора, именно в тот день Зорге собственноручно написал инспектору записку на английском языке, возможно, сопровождавшую фото разведчика или какой-либо иной, доступный ему памятный подарок. Записка была приобщена к делу и после смерти бывшего инспектора еще раз процитирована прессой: «Мистеру Охаси. В память о его чрезвычайно детальном и очень вежливом расследовании моего дела в период зимы 1941/42, я выражаю ему глубокую благодарность как руководителю расследования. Я никогда не забуду его доброту в самый сложный период моей, наполненной событиями жизни. Рихард Зорге»[699].
С благодарностью принявший записку арестованного, Охаси четыре дня спустя написал в служебном отчете для следствия: «…Вред, причиненный [Зорге] нашей стране, огромен и ужасен по своим последствиям. Соответственно, рекомендуется наказать преступление смертной казнью»[700]. Правда, об этом бывший полицейский инспектор не любил говорить во время послевоенных интервью. С большим удовольствием он вспоминал о том, что питался в день на одну иену, в то время как его подопечный являлся «богатым заключенным»: в доме Зорге Охаси нашел 1782 доллара и 1000 иен (кассу резидентуры), которые остались в пользовании заключенного и вкупе с остатками на счетах в банке «Мицубиси» позволяли ему питататься дороже, чем его надзиратель. Не стал Охаси упоминать и о том, что вскоре Зорге дал распоряжение своему адвокату продать оставшееся на свободе имущество и вместе с остатками на счетах передать все это (получилась серьезная сумма – около 10 тысяч иен) в пользу Анны Клаузен[701].
Возвращаясь к «Тюремным запискам», стоит обратить внимание лишь на один момент. По ним отчетливо видно, как в первые месяцы заключения Зорге старательно уходил от ответа на «четвертый вопрос» Ёсикава: на кого же работала группа советских разведчиков в Токио – на Коминтерн или военную разведку? Причина такого поведения была проста и стала очевидна очень скоро: Зорге смертельно боялся, что его дело будет передано из токко в ведение военной жандармерии – кэмпэйтай, а затем в военный трибунал. Опасения эти отнюдь не были напрасными: первоначально члены группы были обвинены в нарушении закона «Об обеспечении государственной обороны», а значит, делом должны были заниматься военные. Сказать, что у кэмпэйтай была плохая слава, значит, выразиться слишком мягко по отношению к методам этой организации. Зорге было прекрасно известно о случаях, когда даже иностранные граждане гибли на допросах кэмпэйтай (не случайно и «Икар» с легкостью допустил, что «Инсона» застрелили во время допроса). Статья 3 упомянутого закона предусматривала наказание в виде пожизненного заключения или смертной казни. Отсюда настойчивое стремление Зорге запутать следствие, не дать возможности однозначно ответить на «вопрос номер четыре», придумывая совершенно фантастические, раздутые и размытые формулировки: «Мои отношения с органами в Москве детально не были определены.
Путем всесторонних размышлений я пришел к такому выводу. Мне ничего не известно о том, шла ли отсылаемая мной информация в Центральный комитет Советской коммунистической партии, или в его секретариат, или же в какой-либо разведывательный орган, специально созданный Центральным комитетом. Несомненно лишь то, что она использовалась высшими партийными кругами, следовательно, высшими кругами советского правительства»[702].
Позже, узнав, что обвинение разведчикам будет предъявлено в основном в нарушении закона «О поддержании общественного порядка», дело останется в сфере ответственности токко и прокуратуры и, наконец, что никто из иностранцев еще ни разу не был казнен в современной ему Японии, Зорге успокоился и начал более или менее правдиво отвечать на вопросы следствия – если видел, что вопрос достаточно ясен и без его показаний, и «напускал туман», если понимал, что у японской стороны еще нет ясности в этом деле.
Втягиваясь в процесс расследования, вникая в японские юридические тонкости, Зорге мог лелеять надежду на то, что обвинение в его адрес не удастся квалифицировать как «действия в пользу противника», поскольку Советский Союз в то время не являлся для Японии таковым, а значит, можно было относительно откровенно рассказывать о своей работе на Москву. К тому же по завершении полицейской части расследования токко вынуждена была констатировать, что «сбор шпионской информации» участниками группы Зорге «проводился легальными методами», прежде всего в иностранных посольствах, среди журналистов и на основе открытых аналитических и новостных материалов, а также из бесед Одзаки со своими высокопоставленными друзьями[703]. То, что Зорге и Одзаки оказались аналитиками от бога, способными строить более точные прогнозы, чем японские государственные учреждения, невозможно было поставить им в вину. Что касается целей этой деятельности, то «Советский Союз, – говорил Зорге, – не желает политических конфликтов или военных столкновений с другими странами, особенно с Японией, не намеревается он также совершать агрессию против нее. Следовательно, моя группа, как и я сам, прибыли в Японию вовсе не как ее враги».
Примерно то же самое заявил своему прокурору и Мияги Ётоку: «Мы считаем, что подлинной обороной страны является политика избегания войны. В этом смысле я полагаю, что наша деятельность скорее отвечала интересам народа, чем наносила ему ущерб… Поэтому мы и вели нашу разведывательную деятельность, стремясь в конечном счете отвести нападение Японии на Советский Союз»[704]. При этом все, кто знакомился с делом Зорге, начиная еще с американского генерала Чарлза Уиллоуби, замечают, что в отношении своих подчиненных Зорге выбрал политику максимального затушевывания их роли и заслуг в работе группы, а что касается Мияги, то, располагая некоторой суммой денег, доступной ему и в тюрьме, тратил их на лечение и дополнительное питание искалеченного и больного художника[705].
К 17 мая 1942 года предварительная часть следствия была закончена, и в японских газетах появилось сообщение Министерства юстиции: «В прокуратуре Токийского окружного уголовного суда закончилось энергично проводившееся с октября прошлого года расследование дела о раскрытой полицией международной шпионской организации под руководством Рихарда Зорге. Ее главными участниками являются: специальный корреспондент газеты “Франкфуртер цайтунг” в Японии Рихард Зорге, 47 лет; помощник заведующего токийским отделением французского агентства новостей Гавас Бранко де Вукелич, 38 лет; художник Ётоку Мияги, 40 лет; неофициальный советник токийского отделения правления Мантэцу – Хоцуми Одзаки, 42 лет; владелец светокопировальной мастерской в Токио – Макс Клаузен, 44 лет»[706]. Все они обвинялись в нарушении не только двух, уже известных нам, законов, но и закона «О сохранении военной тайны», а впоследствии еще и закона «О сохранении тайны в отношении военных ресурсов». Организацией, на которую работала группа, был назван Коминтерн.