Александр Кротов – Каменные часы (страница 34)
Тракторист торопился расчистить место для экскаватора, был раздражен на жару, сокрушительную силу машины, губившую молодую поросль и прекрасный травяной ковер, на себя — что не сумел отговориться от аккордной работы и погнался за легким заработком в сверхурочное время.
Дик лежал в хлебном поле и наблюдал за бульдозером. Вот он прошел краем березняка, скрылся в овражке и невидимый продолжал там тарахтеть, выкидывая над собой из трубы бело-сизые кольца выхлопных газов, затем появился чуть в стороне и срезал ножом молоденький тополек, измочалив гусеницами его трепещущее тело, прошел назад и остановился, крутнувшись на одном месте. И его закрыл сначала сноп огня, а потом услышался сильный взрыв.
Бульдозер подпрыгнул, дернулся и замер, объятый черным дымом.
Дик встревоженно встал. К умолкшей, искалеченной машине бежали люди, крича и размахивая руками. А к остановке тем временем подкатил автобус, опустевший мгновенно. Все устремились в поле. И каждый пробегал по узкой, тесной тропинке мимо собаки, притаившейся рядом.
Хозяин и в этот раз не приехал.
Дик тоскливо завыл, и никто не обратил на него внимания, не остановился, не бросил камень и не испугался его одиночества, тоски и страшных клыков. Пса не заметили.
Люди окружили плотным кольцом горевший бульдозер, и уже тракториста выносили из этого круга два дюжих загорелых мужика в оранжевых безрукавках дорожных строителей, часть толпы двинулась за ними по искореженному гусеницами дерну, как по проселочной дороге, где трава продолжала без пламени гореть от прикосновения к гремучему металлу машины и теперь вся почернела.
Ветер был бессилен поднять ее над землей, распрямить перебитые стебли и вылечить. И скоро ласковое солнце обратит эту траву в пыль, обесцветит и лишит даже горького запаха.
Огромными скачками Дик достиг автобуса, обежал его и, прижав вздрагивающие уши к голове, забрался по ступенькам в открытую дверь салона. Ему почудился знакомый запах на заднем сиденье, которое обычно занимал его хозяин.
Нет, только почудился запах.
Дик оглушительно залаял, царапая когтями кожаное сиденье. Он помнил запахи весны, вкус талого снега и мокрой холодной земли, сырой ветер, в котором слышался тонкий аромат зеленых пробуждающихся листьев и дурман гнилой соломы…
Когда хозяин не вернулся с этим автобусом, лето еще не начиналось, но, как всегда, ледоход увиделся сначала на небе, где привычная за много месяцев томительной зимы серая плоская гладь вдруг была разбита ветрами на неисчислимые островки облаков, рядом с ними появились пронзительно синие, белые и изумрудом светящиеся окна. Стихия приоткрыла свою бездну.
Тогда не вернулся хозяин.
Дик выпрыгнул из автобуса и побежал по деревне, прямо посередине пустынной бетонной дороги. Собаки остервенело залаяли во дворах. Старуха, повязанная темным платком в горошек, уронила ведро с коромысла, истово перекрестилась. Мимо нее пес свернул на тропинку, ведущую в огороды.
— В лешего превратился, — сказала старуха и вновь перекрестилась, стараясь своими слабыми глазами разглядеть исчезнувшую собаку. — В лешего пес превратился, — повторила она и нажала на ручку колонки. Вода зазвенела в сияющем, новеньком жестяном ведре, вспенилась, заклокотала. Но белая тугая струя тотчас ослабела и потемнела.
Старуха думала о встретившейся ей собаке и перестала с нужной силой нажимать на тяжелую ручку колонки — не поверила своим глазам: так опаршивела и залютела овчарка отставного полковника, будто превратилась в волка.
А может быть, это и был волк?
Привычная тяжесть коромысла легла на плечи, и старая забыла об овчарке. Она пошла к дому, и сила воды в ведрах управляла ее движениями, заставляя ссутулиться еще больше, идти мелкими, скользящими шажками, семенить и только смотреть напряженно под ноги.
Но дома, когда отдышалась, ей снова вспомнилось про полковника, низкорослого, коренастого и грузного мужчину с бронзовым лицом и серебристыми глазами, построившего дачный домик на окраине деревни рядом с обветшавшим срубом.
Отчего же полковник не попросился ремонтировать эту избу?
Старая выволокла из-под широкой лавки сундук, открыла и извлекла с самого его дна альбом в кожаном задубевшем переплете с медными застежками. Как это раньше не пришло в голову, что полковник родился тут и под старость вернулся на отчее место?
Ее лицо осветилось улыбкой от догадки, но она недоверчиво покачала головой. Слишком много времени миновало. Деревня целиком не раз обновилась, а в войну почти вся умерла, была сожжена со стариками, детьми и женщинами. Только на окраине остался сруб, рядом с которым полковник отстроил себе дачный домишко.
Почему полковник именно там отстроился и наладил старый колодец, хотя тогда уже была колонка, а кое у кого и водопровод? Вопрос вопросов?
Конечно, вода вкуснее из того колодца. Это осталось в памяти, как и хозяйка той избы — неунывающая вдова Аграфена с шестью мальцами. И ни у кого из них не было серебристых глаз. Не было. Такое прочно запоминается. Мальчишки у Аграфены рождались с серо-зелеными глазами.
И все-таки старая рассматривала давние, пожелтевшие и треснувшие фотографии из толстого картона, низко склоняя к ним свою белую голову. Она словно искала в родных лицах, уже отдалившихся от нее на целую жизнь, подсказки.
Близкие и знакомые никогда не умирали в ее сознании, даже те, что сгорели в войну и долго преследовали нечеловеческими своими муками, отчаянием и мольбой о спасении. Поэтому нельзя ей ходить к колодцу тетки Аграфены и уже не набрать самой вкусной, исцеляющей от недугов и тоски воды, какую она пила в девичестве и недолгом замужестве: всегда над водой появлялась вдова с детьми, объятые дымом и пламенем.
И не было сил зачерпнуть и поднять ту воду.
И было чувство, что Аграфена узнавала ее, привечала, будто не скатилась ее жизнь под уклон и не отсчитывает последние остатние солнечные денечки, а видит вдова Катерину полной сил, красивой, не увядшей и не замерзшей навечно после гибели деревни.
Невозможно никому об этом рассказать. Скажут: тронулась на старости лет, и вот еще принялась искать, у кого на деревне были серебристые глаза. Светлоокими-то были многие мужчины.
Старая Катерина отложила в сторону тяжелый альбом и прошла через чистую и светлую горницу к окну, на котором тихонько трепетали выцветшие голубенькие ситцевые занавески.
Здесь, на высоком табурете, привычно поскрипывавшем, она любила сидеть и смотреть на улицу, и часто в ее сознании смещалось время, и, бывало, Катерина видела себя девочкой и приходила в беспокойное состояние духа, уже зная, какие выпадут испытания и что за трудная жизнь достанется счастливой девочке с тонкими светлыми косичками, которая и сейчас пришла в палисадник и играет со смешным полосатым котенком.
Разумеется, умные люди посмеются над ней.
Одна вот у бабки Катерины осталась забава, больше ничего уже ей не под силу со слабыми глазами. Только ведь никому не объяснишь, что старость, как и жизнь, бывает разная, и странности тут нет никакой.
Так получилось. С войны у нее не стало собственного будущего, и поэтому она живет прошлым. И не смогла снова полюбить, еще родить детей и жить настоящим. Война у нее все сожгла внутри.
И это никто не видит.
И не догадывается, что старость закрыла боль.
Как пеплом, присыпала раны и заживила снаружи.
А внутри они кровоточат, саднят, и не стихает боль.
Почти сорок лет прошло.
Больше сорока лет прошло.
Чаще всего летом у Катерины мертвеют, плохо слушаются ноги, и солнечные пятна на желтом дощатом полу, как куски застывшей янтарной лавы, начинают двигаться, собираться в большой прозрачный гробовой камень и наплывают на ее высокую кровать и теснят прохладную тень.
И каждый раз у нее возникает неодолимое желание встать через силу, превозмочь застилающий черный мрак на улице и прийти к колодцу Аграфены и проститься с сельчанами, заживо сожженными фашистами в сорок втором — раз уж кончается на земле время ее жизни.
Два года назад она приходила к колодцу — и вновь Аграфена приказала жить за нее и за всех зеленоглазых мальчиков, погибших ее сыновей.
И все меньше для жизни оставалось сил, и все больше копилось раскаянья, что не может она заменить Аграфену на земле и ее детей. Оказывается, мало схоронить у себя на груди самую страшную и неизлечимую боль и быть пораженным ею навечно.
Катерина в тот раз попробовала набрать в ведро воды, поскользнулась на сухой решетке у колодца и упала, с замиранием сердца готовясь услышать плеск потревоженной воды.
Не услышала.
Она поднялась и увидела рядом с собой овчарку, которая смотрела ей прямо в глаза, словно старалась понять, зачем старой тетке понадобилось тащиться за водой именно сюда, на окраину.
Овчарка смотрела на нее, как человек.
И Катерина погладила ее по голове, и неожиданно высветилось в сознании, что если рассказывать свою боль, то можно заговорить самые модные и гибельные болезни людей, исцелить их обычным словом, накалившимся от долгого прикосновения к душе.
Тогда смерть отпустила ее и пока больше не приходила к ней. И Катерина вернулась домой словно омолодившейся и окрепшей. И никто этого не заметил. Зато увидели, как до самой калитки дома проводила ее овчарка отставного полковника.
Этому поразились.