Александр Кротов – Каменные часы (страница 32)

Они, люди, его заметили и приняли за волка.

Сорок лет назад летчик Петр Алексеевич Дягилев перестал слышать земные звуки.

После того как штурмовик совершил вынужденную посадку в дубраве, над лесом появилась гитлеровская «рама», массив был блокирован немецкой полевой жандармерией, и, поднятая по тревоге, рота СС (с проводниками и собаками) выехала на грузовиках и мотоциклах в заданный район.

Летчику Дягилеву казалось, что война дала передышку, на какое-то время вернула к позабытой жизни.

Солнце весело струилось сквозь листву, грибной дух исходил от земли, и сосновый бор вдруг открылся перед ними, как самый заповедный и желанный ее уголок. Но они прошли бор стороной. Там хорошо было гулять, словно в парке, дышать с наслаждением смолистым воздухом, разговаривать о сокровенном и радостном, объясняться в любви и набираться бодрости для дальнейшей жизни, а им сейчас не было до всего этого дела.

Они прошли бор.

Еще сильнее проступили пятна крови на бинтах Дягилева.

Он устал, слабость и боль отнимали много энергии и сил, и все-таки летчик не переставал удивляться той красоте, которая обступила его вокруг, восторгаться жизнью.

Костя шел, потупив глаза. Тревога грызла и изнуряла его. Счастливое лицо оглохшего командира заставляло вздрагивать. Сержант был болен беспокойством, мучился от тишины, света надвигающегося редколесья и не мог забыть бурые пятна крови на боевой машине.

Временами Дягилев терял сознание, продолжая идти с улыбкой по инерции, видеть стайки луговых цветов, и сознание к нему возвращалось через боль и множество звуков, внезапно вспыхивающих и затухающих у него в мозгу.

Мозг еще не смирился с глухотой и продолжал слышать. И Дягилев слышал природу лучше и полней, чем удрученный ожиданием близкой опасности Костя Сорокин.

Стрелок невольно убыстрял шаг и выбирал тропинки поглуше, лощины мрачные и темные. Ему легче было идти там и знать, что с неба нельзя их увидеть. Он уже ненавидел сияющий в солнце лес, разливающий вокруг праздник, отдохновение, мир, — противясь всеми силами не поддаться очарованию. Сержант отчетливо понимал: если это произойдет, тогда ему будет очень трудно умирать и он может не выдержать и захочет во что бы то ни стало остаться в живых.

Костя не воспринимал природу, как Дягилев. Ее безмятежность раздражала и больно ранила его, чем дальше он шел. И уже приводила в тихое бешенство, потому что он не мог, не умел больше наслаждаться этой красотой, не желал покориться ей — ведь бушевала на земле война. И уж лучше бы горел лес, а он задыхался в дыму, чем увидеть вдруг занятое врагом место, где царил мир.

Здесь не могло быть мира.

Здесь не могли петь птицы.

И они пели.

Ветер был ласков, его рождало умиротворяющее дыхание рощ и дубрав.

Сладок был этот ветер.

Уж лучше бы он состоял из чистого и звонкого пламени! И сразу бы все сжег!

Костя терял свои силы быстрее от этих мыслей, чем Дягилев от ран.

Солнце клонилось к востоку.

Они шли на восток и пока ни разу не передохнули.

У Дягилева почернели губы и запали глаза. Он видел, что воздух состоит из серебряных потоков, которые волнами перекатываются один через другой и при этом теряют множество струй, отвесно поднимающихся кверху и образующих у вершин деревьев кольцевые завихрения.

Летчик был убежден, что первым из живущих на земле видит это явление, и прозрачная стихия доверила ему свою тайну движения, дав особенное зрение. Он не думал о значимости открытия, достаточно было окрыленности от бытия и необыкновенного счастья первооткрывателя.

Дягилев был счастлив видеть и осязать воздух.

Он упал и не заметил этого, продолжая чувствовать, как проходили сквозь его тело серебряные потоки.

Костя Сорокин опустился рядом на землю. Лег на спину. И мгновенно и глубоко уснул. Мелькнувшая тень «рамы» накрыла его с головой и пронеслась мимо. Он не проснулся.

Ему снилась любимая.

Костя шел с ней по улице, где вырос и знал каждый закоулок. Из многих окон на него завистливо смотрели, а прохожие останавливались и оборачивались вслед. И сам он удивлялся и даже в глубине души оторопь брала — так хороша, красива была девушка, что доверчиво склонила ему голову на плечо, но Костя ее впервые видел и во сне все старался рассмотреть.

Он не успел полюбить до войны.

И все-таки любимая снилась ему!

Костя знал, что это — неправда, такого не может быть. Но она снилась ему, и в эту минуту верилось, что так и есть все на самом деле. Улица удивлялась вместе с ним.

Рота СС повзводно начала прочесывать лес.

За холмом, в балке, притаился хутор.

Три рубленых пятистенных избы, сараи, хлевы, сенные высокие навесы обегал мощный заплот из дубовых бревен. У центральной домины сидел на лавочке старик и курил трубку. Все ставни на окнах были плотно закрыты.

Собака дремала в тени под лавкой.

Тихо было в хлевах, пусто во дворе. На окаменевшей земле, выбитой ногами людей за много лет, начинал уже расти чертополох, пробивался бурьян, у ворот крапива вымахала в рост человека.

Все хуторяне от мала до велика ушли на фронт и пропали на войне. Старик остался один. Он не знал о гибели своих четырех крепких и сильных сыновей. Каждый из них мог разогнуть подкову, умел растить хлеб, охотиться, ловить рыбу и работать от зари до зари.

Они ушли из дома и стали солдатами.

Они погибли за много километров от дома, и братской могилой им стала дымящаяся авиационная воронка, и прах их был развеян на том последнем рубеже, где ополченцы держали оборону.

Старик не знал о смерти своих сыновей.

Он думал о том, что жизнь завершается без детей и внуков. Глаза его слезились и краснели при взгляде на блистающее небо. Старик давно перестал чувствовать одиночество. Оно было прожито еще в далекой молодости, когда мир воспринимался не единым, живым и многообразным, а созданным как бы для него одного, для отдельной его человеческой радости и удобства.

Он понял, что это не так, при рождении первого сына. И, если мир души человека будет всегда вращаться вокруг его собственной оси, человек обречен на вечное одиночество. Всегда будет одинок с близкими и родными.

Природа научила его этой высшей мудрости, которую он никогда не пытался выразить словами, но следовал ей неукоснительно и вырастил четырех сыновей, а те в свою очередь — своих сыновей, его внуков.

Теперь домины стояли пусты.

За долгие годы первый раз ставни были наглухо закрыты, и избы напоминали хозяину застывшие на мертвой зыби океана корабли.

Старик выбил о доску трубку, тяжело поднялся на крыльцо и вошел в дом, оставив открытой настежь дверь. Его долго не было. Вернулся он с тяжелым охотничьим ружьем, рыжим патронташем из свиной кожи и пересчитал заряды.

Их было пятнадцать. Каждый мог взять медведя или лося.

Он вспомнил свою последнюю охоту и покачал седой головой, удивляясь причудам памяти — ведь уже миновало десять зим, а все видится матерый волк, порвавший ему плечо, будто схватка произошла вчера.

Волк неожиданно перепрыгнул красные флажки и наказал его, старого, безоружного дурака.

Выздоровев и окрепнув, он пошел один по волчьему следу, нашел и убил хищника в логове с волчицей и волчатами.

Внуки пожалели волчат. И старик не мог им объяснить свою жестокую справедливость, потому что никто не стал слушать его, в том числе и дети, а им-то уж с сивыми чубами пора было бы понять: нельзя оставлять потомства зверя, преодолевшего в себе его же и охраняющие инстинкты.

Нельзя.

Волчата бы повзрослели, и тоже — старик был уверен — их не страшили бы красные флажки. Для них были бы бессильны любые природные запреты. И ему, конечно, было жаль волчат. Но слишком хорошо он знал, какие из них могучие и опасные вырастут звери.

Старик зарядил оба ствола своего древнего ружья самодельными пулями. И взвел курки.

Он давно готовился встретить гитлеровцев и оборудовал себе хорошую огневую точку. Меж четырех валунов, вросших в землю и держащих на своих каменных ладонях высокое крыльцо дома, где он родился, родились его дети и внуки, — лежала мягкая духовитая овчина, белая, словно его седины. И старик надеялся раньше, чем настигнет смерть, с толком выпустить все пятнадцать зарядов и убить несколько врагов.

Сегодня уже целый час летает над лесом самолет с черно-белыми крестами на крыльях, а пять минут назад он увидел, как на холме показались фашисты с собаками.

Они шли прямо на хутор.

Косая тень от домов уже достигла середины двора. Жара катилась на убыль. Дворняга вылезла из-под лавки, потянулась всем телом и зевнула, клацнув зубами, уставилась на старика своими бессовестно-веселыми янтарными глазами, склонив голову чуть набок.

Но старик не стал с ней, как обычно, играть и беседовать, неторопливо набил трубку и закурил. От сладостной охочей затяжки закружилась голова, и по привычке все подмечать за собой он вспомнил, что уже два или три дня не готовил себе горячей еды. Ждал с тех пор, когда услышал оглушительный взрыв на железной дороге.

Вражеские солдаты уже рассыпались в балке и теперь со всех сторон окружали хутор.

Трубка погасла.

И старик опять раскурил ее, спокойно глядя на вооруженных пришельцев, стекающихся с холмов к его дому. Он был готов их встречать и желал получше рассмотреть этих людей в ядовито-зеленой форме, которые четверть века назад уже убили его отца, деда, мать, повесили брата…