Александр Кротов – Каменные часы (страница 17)

— Успокойтесь, — сказал Неведов и налил из графина в стакан воды, — почему вы решили, что Гашев тащил Графолина к открытой двери тамбура, чтобы выбросить его с поезда? Он же не участвовал в драке. Кстати, Гашев видел, как вы подняли с пола нож?

— Н-не знаю. Но Гашев точно тащил Андрея, чтобы сбросить с поезда. Графолин, наверное, был без памяти. Он даже не шевелился.

— А вам не приходило в голову, что именно Гашев хотел вас защитить и его испугались хулиганы? — спросил Неведов.

— Это исключено! — испуганно возразил Щекутьев и с беспокойством взглянул на Неведова. — Гашев тащил Андрея к открытой двери…

— И хотел привести в чувство, — перебил Неведов, — больше ничего! Понимаете? Гашева ударили ваши обидчики дважды складным ножом. Или это вы ударили?

— Не я. Уж сто раз говорил: складняка и в глаза не видел.

— Разумеется, — сказал Неведов, — вы в это время закрывали руками лицо. А надо вспомнить тех, кто вас бил.

Щекутьев задумался на секунду и виновато развел руками.

— Столько лет прошло.

— Почему вы боитесь рассказать о Василии Васильевиче? — Неведов внимательно посмотрел Щекутьеву в глаза.

— Мне нечего рассказывать, — засуетился Щекутьев, — Василий Васильевич нас с Андреем спас от хулиганов. Они забили бы нас до смерти да и махнули бы с поезда, а Крайний еще лет десять искал бы виноватых.

— Тогда отчего вы решили, что летчик способен не задумываясь убить человека!

— Вы не так меня поняли, — пошел на попятный Щекутьев, — Василий Васильевич был храбрый, отчаянный, дерзкий, страха ни перед кем не знал, — вот что я хотел сказать про него.

— И все-таки вы с ним встречались не так давно! — пристукнул по столу ладонью Неведов. — О чем у вас шел разговор?

— Я ни с кем не встречался. Только съездил к Андрею на дачу — московский телефон не отвечал. Приехал, увидел на двери замок, да и вернулся. — Щекутьев смотрел в сторону и нервно теребил свою козлиную бороденку.

— Боитесь вы Василия Васильевича больше, чем тюрьмы, — сказал Неведов, — вот ведь как он хорошо вас защитил: убил ни за что ни про что человека.

Щекутьев не возразил, но мимолетная усмешка пробежала по его губам.

Так ничего и не понял, подумал Неведов. Для него до сих пор этот летчик спаситель, а не преступник. Возможно, прав Федот Егорыч, и Василий Васильевич не такой, как я себе нарисовал. Не Каленый. И Каленый появился чуть позже, чем было совершено непреднамеренное убийство. В самом деле, трудно иначе оценить ситуацию, если вдруг оказаться на месте летчика: открытая настежь дверь тамбура, Гашев тащит к ней бездыханного Графолина… И летчик не раздумывая ударил. Скорей всего так и было. Но потом появился Каленый. Откуда только он взялся? Тоже ехал в поезде? Подслушал где-то разговор? Но где? — и неожиданно Неведову вспомнилось: Новосибирск — ювелирный, Рига — мебельный!.. — Значит, в московском мебельном приценился к Щекутьеву Каленый.

В мебельном Каленый искал себе сообщника. Там! Туда устроился продавцом спустя время Щекутьев, где без сомнения бывал и Графолин, а возможно, и Василий Васильевич…

— Расскажите о Михаиле Касперовиче Наумове, — попросил Неведов.

— Извините, но я не знаю Касперовича, — виновато сказал Щекутьев. Весь его вид говорил, что и вправду он не знает такого человека.

— Может, он вам представился иначе?

Щекутьев пожал плечами, и глаза его тревожно блеснули.

— А Симакова Меццу Авраамовича тоже не помните?

Щекутьев потупился, взял папиросу со стола, закурил.

— Симакова вспомнили, Щекутьев?! — настойчиво сказал Неведов.

— Мало ли кому я помогал приобрести мягкую мебель и гарнитуры! — неожиданно зло ответил Щекутьев. — Всех дармоедов не упомнишь.

«Решил все валить на взятки, — подумал Неведов, — но Каленого и Симакова он знает, да еще как знает! даже волосы затряслись на затылке — заволновался».

В дверь постучали, и вошел следователь Крайний.

— Разрешите, Николай Иванович!

— Да, Лев Георгиевич. Заходите!

Щекутьев смял папиросу в руке. Тяжело вздохнул. Глаза его потускнели. Крайний сел на диван в углу кабинета. И Неведов включил магнитофон.

Аккуратным почерком Войтов выписал на отдельном листочке десяток фамилий и рядом — серии и номера паспортов. Лейтенант их отсеял среди множества документов, которые были утеряны и зарегистрированы в справочных бюро. По его версии, некоторыми из них мог воспользоваться Каленый. И еще любопытное обстоятельство выяснил Войтов. Графолин часто заказывал авиабилеты в Москве. Сохранились копии заказов в Ригу, Новосибирск, Ленинград, Ташкент, Барнаул (!). Судя по записям, Графолин летал туда с Наумовым — так представился Симакову Каленый — с Лидятовым, с самим Симаковым и с Вязниковым. По дням эти вылеты совпадали с кражами в ювелирном (Новосибирск), мебельном (Рига), в Гостином дворе (Ленинград).

Войтов был убежден, что Наумов, Лидятов и Вязников — одно лицо. Но старичок, приносивший по заказу билеты Графолину, утверждал обратное. Он сам видел, что это были разные люди. Агент аэрофлота гордился своей памятью и очень точно описал Графолина, какие вещи находились у него в квартире, даже вспомнил, во что был одет Графолин во время его визитов, как он говорил и держался. Совершенно неожиданно он узнал в Вязникове Василия Васильевича, которого ему обрисовал Неведов.

— Да, это и есть Вязников, — подтвердил Пильщиков, рассматривая фоторобот летчика, — очень приличный с виду человек, ласковый и уважительный. Когда я пришел с билетами, он в тренировочном костюме с синими лампасами сидел рядом с Графолиным. По радио пела Мирей Матье. Шел седьмой час вечера.

Неведов с интересом посмотрел на Пильщикова.

— Неужели запомнили Мирей Матье?

— Я даже помню, что у Графолина ручные часы — а он несколько раз смотрел на них — стояли, — с гордостью ответил Пильщиков, — поэтому ему было незачем смотреть на них. А ваши часы «Москва» убежали на минуту вперед.

Неведов проверил время по телефону и перевел часы.

— Вы очень наблюдательны, — заметил он, — не работали раньше кассиром-инкассатором?

— Перед уходом на пенсию, — улыбнулся Пильщиков, и впервые в его глазах мелькнул интерес к разговору. Он с уважением посмотрел на Неведова.

«Самолюбивый старик, — подумал капитан. — Вероятно, считает свою память по меньшей мере феноменальной». Но он не признал в Гашеве Каленого, как это сделал Крайний, однако и не спутал двойника с Графолиным на раскадровке, сразу заметил несоответствия, чего они не увидели с Васильевым.

Пильщиков, прикуривая папиросу, наклонил голову, и Неведов увидел сбоку на шее у него шрам.

— На фронте были ранены? — спросил капитан.

— На работе, — ответил Пильщиков, — в тревожное время она учила быть внимательным каждую секунду. Большие деньги были доверены.

— На квартире Графолина ничего вас не насторожило?

— У меня не было с собой больших денег, — улыбнулся бывший инкассатор, — просто осталась привычка запоминать и реагировать на малейшее изменение обстановки.

— Случайно не запомнили, где был прописан Вязников?

Пильщиков задумался.

Неведов машинально нарисовал на листке бумаги лицо Пильщикова: тяжелый бугристый нос, ветвистые брови, наполовину прикрытые редкими ресницами небольшие глаза, тщательно выбритые щеки, изборожденные морщинами, подпирал крахмальный воротничок, острый подбородок разрезал манишку надвое. Рядом с этим рисунком появилась «Победа», маленький человек падал у открытой дверцы. В одной руке у него был револьвер, в другой — банковский мешок. Вероятно, так и был ранен Пильщиков, но деньги грабителям не позволил отобрать. Стреляли откуда-то сбоку.

Капитан вздохнул и перевернул листок чистой стороной вверх.

— Не вспомнили?

Пильщиков, казалось, не слышал вопроса. Он сидел на стуле, прикрыв глаза и чуть откинувшись назад, словно мгновенно и очень крепко уснул.

Неведов молчал и слушал, как тикают на руке часы.

— Смоленск, — сказал наконец Пильщиков и выпрямился, — мне кажется, у Вязникова стоял в паспорте Смоленск. Год рождения 1932, уроженец Смоленска.

Часть третья

То, что показалось сначала Каленому спасением, было на самом деле западней. И деревянный домик на отшибе, и Ольга Андреевна скоро ему осточертели. Требовалось срочно менять адрес, а он сидел в Рязани, на окраине, и выжидал, не уходил. На улице стояли сильные морозы. Каленый, просиживая часами у окна, слушал, как визжал снег под ногами прохожих. В жаркой комнате он ежился и кутался в шубу, вспоминая, как три дня провалялся в снегу. Он и теперь не знал: то ли испуг заставил его трое суток щелкать зубами в заснеженном поле, то ли действительно его зацепили, но ему все же удалось уйти.

Настойчиво думалось о суде и возмездии.

Эти думы обессиливали, страшили, вызывали лихорадку и головную боль. И Ольга Андреевна лечила от внезапного и такого изматывающего недомогания. Ей искренне жаль было Лидятова, обморозившего лицо и руки при аврале на заводе (так он сказал), но откуда взялась у него тропическая лихорадка — ведь не получишь ее у нас в Средней полосе. Значит, Виктор Сергеевич не захотел говорить ей, что работал в Африке. Ольга Андреевна была убеждена: этой особой лихорадкой можно было заболеть только там. И это так же верно, как и то, что слово совесть происходит от со-вести, от такого грамматического сочетания, в котором заключен великий смысл зарождения совести от со-вестей, обычных сплетен-вестей.