Александр Крон – Дом и корабль (страница 17)

– Что и главное. Мера, брат, во всем нужна. А впрочем, у Витьки Горбунова не очень разгуляешься, он мужчина твердой нравственности. Ты как насчет тровандер?

Митя вытаращил глаза, чем опять доставил комдиву живейшее удовольствие.

– Не знаешь? Чему вас учат, спрашивается? «Тровандер» – значит «волочиться за женщинами».

– Это по-каковски же?

– По-гуронски.

– А вы знаете гуронский язык?

– Обязательно, – сказал Кондратьев, сразу становясь серьезным. – У нас на двести второй все знают. Тайя хочешь? – Он вытащил из кармана большой кожаный портсигар, взглянул на часы, испуганно охнул и, оставив Туровцева с незажженной папиросой во рту, выскочил из каюты. Через несколько секунд дежурный у трапа прокричал: «Смирно!»

Следующий визит был к Ходунову. Командир «Онеги» принял Туровцева, сидя, как всегда, на койке. У командира был Ивлев, военком плавбазы. Ивлева на бригаде звали Агрономом, он это знал и не сердился. На «Онегу» он попал с сухопутного фронта, после ранения. Ивлев и в самом деле смахивал на агронома, хотя агрономом не был, а работал до войны в политотделе МТС.

– Значит, покидаете нас? – сказал Ходунов, пододвигая Мите кресло. – Сожалею, но приказ есть приказ. Присаживайтесь, пожалуйста.

Необычная вежливость командира кольнула Митю. Она означала: я тебе не тыкаю и не ворчу на тебя, потому что ты уже не наш. А с пассажирами я, слава те господи, понимаю обращение.

Митя сел.

– Конечно, вам у нас неинтересно, – продолжал Ходунов почти галантно. – Вы человек молодой, с военно-морским образованием, избрали, так сказать, определенный профиль, и, поскольку имеется возможность оправдать свою специальность, возражать, конечно, не приходится. Другой вопрос: «Онега» хоть и у стенки стоит, но свое дело делает, а вот доведется ли вам в Балтике погулять – это еще бабушка надвое сказала.

Ивлев нахмурился.

– Что ж, командир, по-твоему, лодки не пойдут?

– Сомневаюсь, чтоб, – отрезал Ходунов. – Балтика тесна, мелка. И в мирное-то время надо ходить умеючи. Заминируют выходы – как пойдешь?

– Выходит, запрут нас в Маркизовой луже – и табак? Ну а мы что? Ложись на правый бок и припухай?

– В Маркизовой не в Маркизовой, а из Финского залива не выпустят.

– Не знаю, откуда у вас такие гнилые установки.

– Это не установки, а просто мое рассуждение.

– Ни хрена не стоит твое рассуждение. Моряк, а рассуждаешь хуже агронома.

Они заспорили, и Митя был рад, что никто не пытается привлечь его на свою сторону. Он прислушивался к доводам спорящих, и все они казались ему равно убедительными.

Спор оборвался так же, как возник, – случайно. Вошел Митрохин и принес нечто укрытое сверху салфеткой.

– Ладно, комиссар, – примирительно сказал Ходунов, снимая салфетку. – Дай бог, чтоб ты был прав.

Под салфеткой скрывался маленький графинчик водки и более чем скромная закуска: несколько тончайших лепестков соленой кеты, любовно украшенных кружочками вялого лука и зеленого помидора. Митрохин знал вкусы своего командира.

– Ну, лейтенант, пожелаю вам… – сказал Ходунов, разливая водку. Водки оказалось ровно три стопки.

Туровцев не решился отказаться.

Уходя от командира вместе с Ивлевым, Митя вспомнил про завтрашнюю политинформацию. Ивлев зазвал его к себе и отдал все, что имел, – несколько брошюрок, пачку газет и свои личные записи. Он собирался отдать в придачу несколько добрых советов, но Митя поблагодарил и заторопился. В каюте военкома стоял тяжелый запах, пахло нестиранным бельем и еще чем-то сладковатым. Митю замутило.

«Черт знает что, – подумал он. – Умный человек, а такой неряха».

К девятнадцати часам Туровцев был совершенно свободен. Он уже не служил на «Онеге» и еще не начал служить на «двести второй». Оставалось подготовиться к завтрашней беседе, подготовка могла взять час, от силы два, и Митя решил заняться своим туалетом. Пока нагревался утюг, лейтенант Туровцев не спеша прошелся бритвой по оставшимся с утра огрехам на шее и под носом, затем выгладил брюки и китель, оторвал целлулоидный подворотничок и пришил полотняный, предварительно выстирав его под краном. От прикосновения чистого, еще пахнущего утюгом полотна родилось ощущение легкости и свежести, напомнившее ему вечер, когда он, сопутствуемый Божко, взбежал по пляшущим доскам на мокрый гранит набережной. Ощущение сразу же превратилось в решение пойти в дом на Набережной и разыскать Тамару. Пойти, конечно, без Божко. Извиниться за свое предосудительное поведение и скромно посидеть часок, с тем чтоб не позднее двадцати двух ноль-ноль быть на корабле.

Уже одетый по-уличному, он завернул в провизионку и получил у мичмана Головни банку баклажанной икры и сто пятьдесят граммов весового печенья в окончательный расчет по дополнительному пайку за октябрь. Хотел отнести к себе в каюту, но раздумал и сунул в карман.

Всю дорогу от корабля до дома он ни в чем не сомневался и был очень доволен своей затеей. Но, подойдя к связанным цепью кованым воротам, за которыми зияла глубокая арка, чуть было не повернул обратно. По счастью, ни строгой дамы в пенсне, ни веселой дворничихи он не встретил и, протиснувшись в щель между створками, благополучно миновал двор, проскользнул в мышеловку, спустился по выбитым ступеням в полуподвальный этаж, нащупал обитую колючим войлоком дверь с дыркой вместо замка и, оставив слева царапающуюся рухлядь, устремился туда, где брезжил слабый свет. Постояв с полминуты, чтобы утишить волнение крови, он тихонько постучал.

– Войдите, – ответил мужской голос.

Отступать было поздно, Митя вошел и понял, что ошибся дверью. Комната была меньше Тамариной и напоминала келью алхимика, роль горна играла раскаленная докрасна печурка. Два стола были заставлены химической посудой вперемежку с чашками и блюдцами. У печурки сидел неопределенного возраста мужчина с седоватой щетиной на помятых щеках, одетый в фантастические лохмотья и подпоясанный бельевой веревкой. В руках он держал стеклянную палочку.

– Чему обязан? – спросил человек вежливо, но, как показалось Туровцеву, неприязненно.

– Скажите, пожалуйста… – Митя замялся: он не помнил отчества Тамары. – Могу я видеть Тамару…

– Тамару Александровну? Тамара Александровна – следующая дверь направо, – отчеканил алхимик и помешал палочкой в стоявшей на огне консервной банке. – Тамар! – вдруг закричал он и постучал в стенку. – Ее нет дома.

– А вы не знаете, – начал было Митя, но алхимик не дал договорить.

– Нет, не знаю, – отрубил он уже с нескрываемым раздражением. – А если б и знал, то не уполномочен. Не уполномочен, нет.

Митя извинился и поспешил прикрыть за собой дверь.

Он стоял посреди двора в растерянности, когда его окликнула дворничиха.

– Вы к Тамарочке? – И сочувственно посоветовала: – А вы пройдите к Катюше, в третью. Пойдемте покажу.

Они поднялись по черной лестнице в бельэтаж главного строения. Митя тихонько постучал в обитую клеенкой дверь. Дворничиха засмеялась.

– Стучите шибче, – сказала она.

Митя забарабанил кулаками, выждал немного, после чего с новыми силами несколько раз лягнул дверь ногой. Наконец послышались шаги.

– Сам идет, – сказала дворничиха и стала спускаться, унося с собой мерцающий огонек «летучей мыши». Туровцев не имел никакого представления о Катюше, но еще меньше был подготовлен к встрече с «самим». Он уже подумывал о бегстве, но в это время загрохотал крюк, и дверь открыл человек, способный поразить своим видом любое воображение. Это был высокий красивый старик с бородатой головой пророка. В руке он держал крохотную лампочку-коптилку. При ее колеблющемся свете он оглядывал пришельца дружелюбно и бесстрашно, не торопясь задавать вопросы.

– Скажите, пожалуйста, – начал Туровцев смущенно, он опять не знал отчества. – Здесь живет Екатерина… э-э…

– Катерина Ивановна! – крикнул старик куда-то в глубь квартиры низким и звучным голосом. Затем с покоряющей любезностью обратился к Мите: – Входите, только, пожалуйста, не споткнитесь, здесь где-то рядом мусорное ведро.

Он ввел Митю в темную, давно не топленную кухню. Скрипнула дверь, и вошла высокая девушка в шубе, накинутой поверх длинного, до пят, суконного халата.

– Смотри, Катюша, к тебе пришел настоящий моряк, – сказал старик весело.

Девушка, улыбаясь и щуря близорукие глаза, рассматривала Митю. Вероятно, ей подумалось, что это кто-то из знакомых, надевший военную форму и ставший непохожим на себя, прежнего.

– Не узнаю, – сказала она наконец, продолжая улыбаться и оглядываясь на старика.

Несомненно, они были близкими родственниками, вероятнее всего – отец и дочь. Старик повыше, а Катерина Ивановна почти одного роста с Туровцевым, широколицая и скуластая. Руки и ноги были великоваты, но девушка двигалась так непринужденно-легко, так женственно-мягко, что совсем не казалась громоздкой. Бессмысленно было бы описывать большие, но узко, по-азиатски прорезанные глаза, густые, смелого рисунка брови, грубоватый, неопределенной формы нос – порознь они не имели цены, а вместе составляли лицо, прелесть которого ощущалась мгновенно и неотвратимо. Когда вошедшая заговорила, Туровцева поразил ее голос – сильный и низкий, окутанный, как ворсом, какими-то одной ей присущими призвуками. Митя понимал, что все, кроме голоса, не было красиво в строгом смысле слова, но было в Катерине Ивановне нечто более пленительное, чем красота, – та драгоценная способность излучения, обычно именуемая обаянием, что позволяет угадывать скрытые богатства натуры: сильный характер, изящную простоту и целомудренную горячность.