Александр Крон – Дом и корабль (страница 16)

– Ладно, смейтесь, – сказал он. – Вот послужите с новым командиром, узнаете, что к чему. Вспомянете Бориса Кондратьева и всю кротость его.

Наконец Туровцев одолел свой стакан и так испуганно отказался от второго, что все засмеялись. Затрещали звонки.

Осмотр начали с первого отсека. Рослый красавец торпедист, широко улыбаясь, распахнул красные, как воспаленная гортань, жерла торпедных аппаратов. Горбунов проверил подачу сжатого воздуха. Кондратьев смотрел, позевывая, затем задал торпедисту вопрос, которого Митя не расслышал, но, вероятно, шуточный, потому что оба рассмеялись.

Вернувшись во второй отсек, смотрели аккумуляторные ямы. Горбунов хмурился, его беспокоило состояние пластин. Он присел на корточки рядом со старшиной электриков и, как видно, не собирался скоро уходить.

– Что смотреть, – сказал Кондратьев нетерпеливо. – Батареи ни к черту. Станешь в док – сменишь.

– Вашими бы устами да мед пить, – ворчливо отозвался Горбунов.

– А что?

– Живете довоенными представлениями. Вернее, доблокадными.

– Ну, это ты брось, брось… Механик, скажи своему дружку, чтоб он не сеял паники.

– Он прав, – сказал Ждановский без всякого выражения.

– Прав? – Кондратьев начал уже сердиться. – В чем прав?

– В отношении завода. Слаба надежда.

– Эти разговорчики вы бросьте, – сказал комдив внушительно. – Что значит «слаба надежда»? Мы Ленинград сдавать не собираемся.

– Но заводы эвакуировали.

– Болтовня, – отрезал комдив.

Каюров чуть не прыснул, и Митя понял отчего: назвать Ждановского болтуном мог только завзятый юморист. Кондратьев и сам понял, что перехватил:

– Поменьше слушайте, что болтают. Вы парторг – ваше слово весит. А флот воевал – и будет воевать.

– Кто же спорит? – сказал примирительно Горбунов, оглядываясь на находившихся в отсеке электриков.

В центральном посту застряли надолго. Здесь помещалась большая часть навигационных приборов и управление рулями – все это относилось к штурманскому хозяйству. Горбунов сразу же затеял разговор о ремонте. Основных повреждений было два – искривление вала горизонтальных рулей и нарушение центровки компенсаторов гирокомпаса. По этому поводу он долго совещался с боцманом Халецким и штурманским электриком Савиным. Боцман был бы вылитый негр, если б не рыжие волосы и не белая, в веснушках, кожа. Держался он как старый служака – самоуверенно и почтительно. Горбунов называл его по имени-отчеству – Мироном Осиповичем. Савин был изящный, почти хрупкий блондинчик. Митя отметил, что, несмотря на хорошую выправку, есть в нем что-то нематросское.

Боцман сомневался, можно ли исправить линию вала без помощи завода, он приводил множество всяких доводов, но стоило Горбунову – для вида – внять его доводам, как он заговорщически подмигнул и что-то зашептал. Савин, выслушав Горбунова, сказал вяло:

– Надо будет – сделаем. Схемочка, наверно, имеется?

– Вот нахал, – сказал весело Кондратьев. – А ты читал, что здесь написано? – Он похлопал по шлему гирокомпаса. – «Без завода не вскрывать».

Савин поднял на комдива спокойный взгляд:

– Так ведь война, товарищ капитан третьего ранга.

Горбунов засмеялся, довольный.

– А вы как полагаете, штурман, – неожиданно спросил он.

Туровцев встревожился. Устройство навигационных приборов он когда-то знал отлично. Но одно – знать, другое – чинить. Рассудив, что если Савин говорит «сделаем», то лейтенанту Туровцеву и вовсе неуместно пасовать перед трудностями, он ответил с не совсем искренней лихостью:

– Что ж, не боги горшки обжигают!

Кондратьев фыркнул:

– То-то, что не боги, а гончары. Мастера́. А ты небось и горшка обжечь не умеешь.

Но тут неожиданно пришел на помощь Горбунов:

– А ты проверь, вдруг умеет.

Посмеиваясь, как будто играя в викторину, комдив и Горбунов стали задавать вопросы. Сначала простые, потом более каверзные. Задетый за живое, Митя не поддавался. Неизвестно, сколько времени продолжалась бы эта игра, но с мостика передали, что капитана третьего ранга вызывает комбриг. Кондратьев заторопился.

– Значит? – спросил его при прощании Горбунов.

– Я – пожалуйста. – Кондратьев пожал могучими плечами.

– Три-пять-три-три-четыре? – неожиданно выпалил Горбунов. Глаза его смеялись. – А, механик?

– Два-пять-три-три-четыре, – сказал Ждановский без улыбки, с ударением на первой цифре.

– Это вернее, – изрек комдив, берясь рукой за перекладину трапа. – Что ж, я – пожалуйста. В четырнадцать.

С уходом Кондратьева осмотр кончился, и все вернулись во второй отсек.

– Так вот, – сказал Горбунов, протиснувшись за стол и садясь на свой диванчик. Лицо его приняло землистый оттенок и как будто постарело – сказывалась накопившаяся в походе усталость. – Я вас беру. Вы все продумали?

– Да.

– Тогда не будем терять драгоценного времени. В четырнадцать часов зайдите к комдиву, он даст указание Ходунову. У вас есть целый день на устройство своих дел, а завтра к подъему флага прошу быть на корабле. Если вы и на этот раз опоздаете…

– То можете не приходить, – принужденно улыбаясь, закончил Митя.

– Э, нет. Получите первое взыскание. Сразу же заведите себе блокнот и все мои поручения – их будет много – записывайте. Имейте в виду, я человек настырный и мелочный. Поначалу это будет вас раздражать, а потом вы поймете, что в нашем деле иначе нельзя, и станете таким же, как я. Если не хуже.

– Понимаю, – сказал Митя без особого восторга.

– Присмотритесь к команде. Есть интересные люди. А точнее сказать: неинтересных нет, только одни попроще, а другие позамысловатее. Да, вот еще что, – Горбунов щелкнул пальцами и оживился, – проведите-ка завтра политинформацию.

– Я?

– Ну конечно вы, кто же еще? – На лице Горбунова промелькнула тень раздражения. – У меня комиссара нет, привыкайте к тому, что вы не только строевой начальник. Вы должны провести беседу гораздо лучше, чем я или Федор Михайлович.

– Почему вы так думаете? – спросил Митя, ожидая комплимента.

– Потому что мы были в походе, а вы сидели на базе.

– Могу сказать, что будут спрашивать, – сказал Ждановский. – Положение под Ленинградом – раз. Битва за Москву – два. Положение на Черном море – три. Промышленность и резервы – четыре. И – второй фронт.

Для механика это была целая речь.

– Решено. – Горбунов слегка пристукнул ребром ладони. – Восемь пятьдесят в кубрике команды. До свидания.

Вернувшись на «Онегу», Туровцев вспомнил, что он еще служит на плавбазе и Ходунов даже не подозревает, как скоро они расстанутся. В мечтах Митя уже много раз являлся к Ходунову и с леденящей официальностью докладывал ему о новом назначении. Теперь была полная возможность отвести душу, но – странное дело – вместо торжества он испытывал смущение, как будто в уходе с «Онеги» был какой-то оттенок предательства. Всю первую половину дня он с необычайным рвением занимался делами плавбазы, стараясь не попадаться на глаза командиру, а после обеда направился к себе в каюту и лег: ему хотелось разобраться в своих впечатлениях.

«Лодка хорошая, – думал он. – Конечно, это не подводный крейсер, как лодка Стремянного, но зато и я не второй штурман, а первый, и к тому же помощник командира корабля. Но дело даже не в положении. Корабль – это люди, а люди мне нравятся. Для первого знакомства лучше бы вам было не опаздывать, уважаемый Дмитрий Дмитрия! И упаси вас боже сейчас задремать – в четырнадцать ноль-ноль вам надлежит явиться к комдиву. Теперь мне ясно, что значит: «Я – пожалуйста». В переводе сие означает: «Дело ваше, если вам нравится этот телок, берите, за мной дело не станет». Вообще – это были смотрины, самый настоящий экзамен. А что такое «2–5 – 3—3–4»? Дурак, это отметки, и механик с комдивом, попросту говоря, залепили мне по двойке. Кабы знать, за что… Пятерка – это за приборы. Ах, черт возьми мои калоши…»

Туровцев вскочил и, как был босиком, бросился искать карандаш: ему не терпелось вывести средний балл. В худшем варианте получалась тройка с плюсом, в лучшем – четверка с минусом.

«Ну что ж, большего я и не стою, – смиренно решил Митя, забираясь обратно на койку. – На данном, так сказать, отрезке».

Ровно в четырнадцать Туровцев постучал к комдиву. Кондратьев занимал теперь просторную двухотсечную каюту в надстройке. Никто не ответил, тогда Митя осторожно приоткрыл дверь и вновь постучал. Из-за бархатной портьеры, отделявшей кабинет от спальни, высунулся Кондратьев, он был без кителя и прижимал к лицу мохнатое полотенце.

– А, лейтенант, заходи, – сказал комдив голосом хорошо выспавшегося человека и скрылся. Через две минуты взвизгнули кольца портьеры, и он появился в новой драповой шинели со свежими нарукавными нашивками. Надраенная медь пуговиц сияла, как целый духовой оркестр. Широким жестом протянул руку:

– Поздравляю. И – до видзенья.

Митя посмотрел оторопело. Кондратьев захохотал, очень довольный.

– Что смотришь? Не хотел расставаться, ан приходится. Еду в штаб флота, так неудобно, понимаешь. Еще спросят: откуда этакий ферт голландский…

Наконец Митя понял: комдив сбрил свою пиратскую бороду.

– Значит, у нас с тобой все в порядке. Ходунову я уже сказал. Иди оформляйся и начинай служить. Пьешь?

– В меру.