Александр Крейцер – Дерево апостола Луки (страница 3)
Борис стоял у картины Яна Мандейна «Пейзаж с легендой о святом Христофоре»[10], слушал бойкую речь экскурсовода о том, как в 1555 году в антверпенской мастерской Иеронимуса Коха мастер Мандейн перевёл в гравюры фантасмагорические сцены босховского ада. А слышал Борис другое.
– Кто ты, великан, и что делаешь на этих страшных берегах?
– Я служу Самому Великому в этом мире.
– Царю?
– Нет. Царь боится дьявола.
– Ты служишь дьяволу?
– Нет. Дьявол боится креста.
– Кому же служишь ты?
– Богу. Он повелел мне переносить путников через этот поток, где идёт вечный бой тёмных сил. А помогает мне старый отшельник: светит фонарём во тьме, чтобы не сбился я с пути.
– А что за Дитя с тобой рядом?
– Я едва донёс Его. Он тяжёл, как целый мир, потому что Он Христос, Сын Божий. Но я донёс! Вот Он улыбается и хлопает ладошкой по моему щетинистому лицу. Обрёл я наконец счастье и славу в этом мире! Я Христофор – несущий Христа!
Круглый лик Младенца надолго приковал к себе Бориса. А когда он наконец отвёл взгляд, то увидел рядом, на соседней картине, другого Младенца Иисуса.
Недавно рождённый, худенький, с напряжённо вытянутым тельцем и заведёнными в потолок глазами, Он ещё не умеет сам брать грудь. Великое таинство первого кормления наблюдает художник, апостол Лука.
В романе это, пожалуй, будет так…
Он сидел за столом в своей каморке над рукописью, которую через несколько веков нарекут Евангелием от Луки. Сидел он над своим святым трудом день и ночь без устали, так же как без устали ходил он когда-то по миру, разнося людям весть о Царствии Небесном. Сколько уже сказано было им, а сколько ещё надо сказать. Кто, кроме него?
Но как сказать о Ней, о Великой Матери? Где найти слова, от которых задрожит сердце и воочию проявится кроткий и прекрасный лик? А иначе зачем нужны слова?
За решётчатым окном змеится река, рисует бесконечные S и уходит далеко в горы на горизонте. Под столом полка, на ней старинные свитки. Рядом за перегородкой вздыхает брат телец, его второе «Я». От его дыхания змеится геральдическая серебристая лента.
Сами собой рождаются слова, прикипая одно к другому:
«…благословенна Ты между жёнами, и благословен плод чрева Твоего!» (Лк. 1:42).
«И сказала Мария: величит душа Моя Господа, и возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моём, что призрел Он на смирение Рабы Своей, ибо отныне будут ублажать Меня все роды» (Лк. 1:46–48).
Растаяли стены тёмной каморки. Распахнулось бытие, открыв врата неземному. Сошла с трона Мария, кротко присела на ступеньку, чтобы покормить рождённого Ею Спасителя. Кто же, кроме Неё?
И вознёс Лука безмолвный крик к небесам:
«И откуда это мне, что пришла Матерь Господа моего ко мне?» (Лк. 1:43).
Терять этот миг нельзя, и пришло в движение серебряное стило в руке апостола, нанося на белый лист черты прекрасного лица[11].
Так ли это будет в романе?.. Нет, наверно, иначе… И для чего понадобился ему святой Христофор среди толпы уродцев? Нет, в сторону Христофора. Этот роман – о святом Луке.
А был ли Лука художником?.. Был он лекарем. Был он знатоком законов. Стал апостолом – тем, кто на вечном своём пути не собирает сокровищ на земле, не строит себе дом, а в нём мастерскую, чтобы писать картины на дубовых досках. Но Мадонна выбрала его…
Так сосредоточенно было лицо художника Рогира ван дер Вейдена в облике апостола Луки, так глубока и тревожна была мысль в его взоре. Спросить хотелось: что видишь?
Видишь ли ты того несчастного гоголевского художника Чарткова, которому явилась Божия Матерь с Младенцем, чтобы спасти от козней дьявола Петромихали? Рогир ван дер Вейден, апостол Лука, не ты ли рассказываешь миру об этой трагедии?
Борису захотелось припасть к картине лицом, чтобы поймать взгляд апостола… и стать кровавым потоком…
Под песню о городе, которого нет, до сих пор звучащую в закоулках памяти, Борис отныне ежедневно проходил по Романовской галерее Эрмитажа и останавливался перед «Святым Лукой». Любовно скользил взглядом по тяжёлым складкам бархатного платья Марии: Она сделала резкое движение, садясь на ступеньку трона. Складки взметнулись и застыли, отмеченные взглядом апостола-художника. А сам апостол – да нет же, это сам Рогир ван дер Вейден! – в красной длинной хламиде, преклоняя колено, замер в бесконечном движении линии S, будто невесомый.
Как же внимательно изучил Борис заметную полосу, шов на том месте, где когда-то была нанесена картине жестокая рана. Она на столетия разлучила апостола Луку с его Мадонной. Две разрозненные части были соединены в России в девятнадцатом веке, но след остался. И разные по яркости сложились эти половины – разные жизни прожили в разлуке. Сошлись, но не слились. Не сложилось пока…
3. Кот Батон и колокольный звон
Кошачье царство – это было, пожалуй, самое шокирующее впечатление, когда жарким летом Борис заступил на первую свою эрмитажную вахту.
В подвалах они были повсюду да и во многих служебных помещениях гуляли без всякого стеснения. Ими были облеплены переплёты подвальных труб. Они фамильярно тёрлись о ноги во время ночных переходов с одного поста на другой. Они мурчали, фыркали, шипели из всех углов.
Новые сотрудники сначала бесились, потом ворчали, потом привыкали, потом проникались уважением – сослуживцы, одному батюшке Эрмитажу служим.
Так и Борис быстро привык к эрмитажным котам как к неотъемлемой части своей жизни. А может, даже и судьбы. Над этим стоило задуматься.
От сослуживцев Борис услышал о легендарном Васе. Этот кот сидел у дверей зала Древнего Египта как на посту. Смотрел напряжённо, следил за всем происходящим в зале, но никогда не переступал порога. Может быть, он ждал священную кошку Египта, богиню Баст? Не было такого изваяния в коллекции Эрмитажа, но вдруг Вася ждал её пришествия?
И был кот, который прыгал на полотне одного из малоизвестных последователей Питера Брейгеля Старшего.
Белое в серую полоску, неестественно длинное, вытянутое, со странными извивами существо под ногами пёстрой фламандской толпы явно было котом. Недавно занесённый ветром судьбы в службу охраны Эрмитажа Борис к тому времени уже успел привыкнуть к странным формам средневековых изображений.
С первого взгляда Борис кота не заметил. И даже не обратил особого внимания на крестьян Фландрии, ругающихся, торгующих, танцующих, жрущих, пьющих. Он потянулся выше.
В пролёте деревянной церковной колокольни звонари напряжённо, с огромным старанием тянули верёвки, наклоняя колокола. Их гул, казалось, звучал на полотне. Потом Борис опустил взгляд ниже и обнаружил на картине кота. Кошачье тело выгибалось по-змеиному в такт колокольному перезвону.
А позже в служебных помещениях Эрмитажа обнаружился совсем другой кот – живой. Он был абсолютной копией фламандского, как будто сошёл с той самой картины. Звали его за вытянутое тело Батоном. И бело-серые полосы были такие же.
Да, бывало такое. Он узнавал сослуживцев, эрмитажных сотрудников, на полотнах и в ликах скульптур музея. Например, узнал приятеля в лице одного мраморного римского императора. Борис, конечно, сообщил об этом коллеге и этим почему-то поначалу разозлил. Чуть не поссорились.
Потом этот сослуживец подолгу простаивал перед своим мраморным двойником. И наконец уволился. А скульптуру убрали из зала – одновременно с увольнением или сразу после этого, Борис не заметил.
А Батон ничуть не переживал из-за того, что запечатлён на картине четырёхсотлетней давности. Он имел незлобивый характер и был благодарен, когда его вкусно кормили. Спал он на верху служебной лестницы в личной спальной корзине. Такие корзины с недавних пор получили все эрмитажные коты и кошки. Каждому пушистому сотруднику отдельную жилплощадь!
Борис рассказал своему другу из научного отдела о сходстве Батона с фламандским котом. Как после очередного праздничного застолья друга потянуло на авантюры. Засунул он Батона в сумку, благополучно пронёс через эрмитажные залы и вытащил перед картиной. Неизвестно, узнал ли Батон во фламандском образе себя, а может быть, колокольный звон был на картине слишком громкий, но от Борисова друга он убежал. С большим трудом нашли его под какой-то эрмитажной служебной лестницей. Для друга всё окончилось строгим выговором.
А Борис старательно пытался вставить кота в сюжет романа. Но кот, будучи не по-кошачьи длинным, не помещался. Как ни изгибал Борис его хвост буквой S, как ни принуждал Батона вести умные диалоги с известными портретами, кот упирался и выскальзывал из сюжета в какие-то тёмные запутанные коридоры. И Борис оставил эти попытки. Пусть Батон гуляет сам по себе. Знать бы, чем это кончится…
4. Ну что, брат Поликлет?
Однажды на Шуваловском посту поприветствовал Бориса бронзовый Поликлет. Прямо так стояла статуя, на асфальте. Её постоянным жилищем была ниша в стене Старого Эрмитажа. Видимо, сняли для реставрации и почему-то не вернули домой. Так они и коротали ночь вдвоём, Поликлет и Борис, в будке напротив. Вели они тогда долгий интересный разговор о цифровых пропорциях человеческого тела. Жаль, на следующей вахте Поликлет стоял уже в своей нише.
Но какая разница, где стоять? Поговорить по душам можно всегда и везде. Было бы с кем. Было бы о чём.
– Друг мой эрмитажный. Как тебе живётся в Третьем Риме, что зовётся Россией?