Александр Козлов – Лицедей понарошку: Магия нот (страница 9)

Сергей нахмурился и, как нашкодивший школьник, опустил голову.

– Я готов отказаться от него, – неожиданно признался он, задрожав от волнения. – Мне тяжело лгать…

– Ой, расплачься еще для убедительности!

– Ты не понимаешь! – Он с такой силой схватил Ольгу за предплечье, что она едва сдержала крик.

Сергей отвел ее подальше от двери и отпустил.

– Никто из вас ничего не понимает! – жарко зашептал он. – И не желает понимать! Вы забросали душу купюрами и все оцениваете по курсу доллара: радуетесь, когда он растет, и огорчаетесь, когда падает.

– Фу, как примитивно! – вздохнула Ольга и нетерпеливо встряхнула волной огненно-рыжих волос.

– Никто в этом доме, кроме Ии Филипповны, не знает, что существуют иные радости, иные печали, которые нельзя измерить ни деньгами, ни драгоценностями, ни акциями. Она умирает, а вы делаете вид, что заботитесь о ней, хотите помочь. А на самом деле забавляетесь, думаете, что деньги позволяют вам соперничать со смертью, тешитесь мыслью, что приносите кому-то пользу – купили сочувствие, заботу, любовь, а сами боитесь признать, что бесполезны даже для самих себя. Какая польза от того, что повсюду ложь? Она вокруг вас, она внутри вас, она – это вы сами! Ложь придает вам силы, делает вас уверенными в себе, да? Но сами-то вы давно забыли, какими на самом деле являетесь – добрыми или злыми, красивыми или уродливыми, покорными или строптивыми. Вы разучились понимать самих себя. А почему? Потому что поверили, что там, за маской – бездушной, холодной! – вам ничто не угрожает, вы надежно защищены. Только от кого? От самих же себя! Вы слились с этой маской, она въелась вам в кожу! Прикрыли ею свою ненужность и убеждаете себя, что живете, что умеете радоваться, огорчаться или сочувствовать. Вы – люди-маски!

Сергей трясся от возбуждения – глаза пылали, щеки горели багровым огнем. Казалось, еще миг – и он окончательно потеряет контроль над собой.

Ольга не перебивала, внимательно следила за ним пристальным взглядом. Она редко видела такую искренность – обычно встречала ее только в кино или в книгах. Но никак не ожидала увидеть это в Сергее, человеке, нанятом для работы актером, но совершенно не разбирающемся в искусстве лицедейства. Эмоции переполняли его душу и наконец-то нашли выход.

– С какой стати я должна все это выслушивать? – процедила она. – В чем твое отличие от нас? Ведь ты тоже действуешь не по наитию и уж точно не безвозмездно.

– Ты ошибаешься. Мое сердце кровоточит при виде ее глаз. Моя душа молит о прощении, хотя я сам не способен этого сделать – невыносимо думать о том, что́ с ней случится, когда правда раскроется. А у вас вместо души – бизнес, вместо сердца – калькулятор…

– А раньше ты размышлял о душе, молящей о пощаде, о сердце, истекающем кровью?

– Да, думал! Потому что я вижу жизнь такой, какая она есть, веселюсь и смеюсь, когда радостно, грущу и плачу, когда кошки скребут на душе, а не прячусь за маской и грудой денег! Я живу, живу, живу!

– У каждого свое место: у одних – под солнцем, у других – в отбросах.

– Ты отвратительна, когда так говоришь! Проблема не в том, как и где мы живем, а в том, кем мы себя ощущаем в этой жизни.

– Допустим, – Ольга слегка побледнела. – Интересно, как долго ты будешь так думать, когда получишь миллион?

– Я заключил сделку – да. Но не с совестью, а с твоим свекром. И, клянусь, миллион больше не приносит мне радости, только разочарование самим собой. Какой же я был глупец, когда согласился на эту чертову сделку!

– Хм, разве у тебя был выбор?

– У меня всегда есть выбор!

– Тсс! – дверь бесшумно приоткрылась, и в коридор выглянула горничная Тильда. – Вы разбудите мадам Ию. Она с таким трудом заснула.

Сергей прикрыл рот рукой, как ребенок, случайно выругавшийся. Ольга сжала губы, чтобы сдержать улыбку, и с удивлением поймала себя на мысли, что этот неотесанный автомеханик вызывает у нее все больший интерес.

– О, это альбом мадам? – тихо сказала Тильда. – Если желаете, я могу передать его госпоже Ие.

– Благодарю, – сухо ответила Ольга. – Я сама верну его, заодно обсужу с ней, каких гостей она желает видеть на своем дне рождения.

Она пошла к лестнице, а Сергей остался в коридоре, глядя в окно с отсутствующим выражением лица. Его все еще трясло от волнения…

Ия Филипповна не появилась к обеду. Дмитрий Михайлович за столом поинтересовался у Миккеля Хансена о здоровье супруги.

– К сожалению, процесс необратим: анализ показывает, что лейкоз стремительно развивается, – ответил врач-австриец. – Хотя меня приятно удивляет госпожа Ия: в последнее время силы все реже покидают ее, и я очень надеюсь, что прогнозы мюнстерских врачей окажутся преждевременными, и мадам не покинет нас так скоро, как они предрекали. Возможно, позитивные эмоции действительно оказывают, пусть временный, но положительный эффект на ее самочувствие.

– Через две недели вам предстоит сопровождать ее на ипподром, – обратился Дмитрий Михайлович к Ольге и Сергею. – Очень прошу быть с ней предельно внимательными и не оставлять ее одну ни на минуту. Потому что на Антонину… гм… нельзя положиться в полной мере.

– А на Климова? – спросил Сергей с ехидством, понятным только Ольге.

Она даже бровью не повела и продолжала смаковать из стакана яблочно-морковный смузи.

– Охранять мою жену – это его работа. А вас я об этом прошу. Любая сделка может сорваться из-за пустяка, – Дмитрий Михайлович многозначительно посмотрел на молодого человека.

Ольга неожиданно встала из-за стола.

– Полагаю, все мы хорошо вжились в свои роли – настолько хорошо, что лицедейские маски въелись нам в кожу, – сказала она, впервые за все время обеда взглянув на Сергея. – Всем хорошего дня и вечера, – и вызывающе застучала каблуками по направлению к выходу из столовой.

– Что она хотела этим сказать? – спросил Миккель Хансен, который до сих пор не мог постичь смысл большинства оборотов великого русского языка.

Поликарпов промолчал, Соросов недоуменно пожал плечами, и Хансену ничего не оставалось, как погрузиться в софистические измышления.

После обеда, когда Ольга уехала в город на презентацию осенней коллекции одежды, Сергей задумчиво бродил по особняку, приветствуя взглядом снующих взад-вперед работников. Потом поднялся в «Маленькую Вену». Дверь в комнату оказалась приоткрытой, но он не придал этому значения, решив, что Ольга спешила и не закрыла ее. Так, насвистывая Бетховена, Сергей вошел внутрь.

Художественный свист внезапно сменился возгласом удивления, когда в комнате, возле старинного секретера, с фотоальбомом в руках, он увидел ту, кого меньше всего ожидал здесь увидеть.

Ия Филипповна тоже вскрикнула от неожиданности и покраснела так густо, будто ее застали за непристойным занятием.

– О, прости меня, пожалуйста, мой мальчик! – виновато проговорила она. – Тильда сказала, что вы с Ольгой хотели вернуть мне альбом, но я спала. Я решила сама прийти за ним, постучала, но никто не открыл. Поэтому я набралась смелости и заглянула. Альбом как раз лежал на видном месте, здесь, на секретере. Я думала, что ты уже вернулся с обеда, но…

– А я и вернулся! – Сергей широко улыбнулся ей. – И очень рад тебя видеть!

Он старался выглядеть естественно и непринужденно, но все же почувствовал напряжение. Пробежал глазами по комнате, надеясь отыскать подсказку к своим дальнейшим действиям.

Взгляд его остановился на белом рояле.

Эврика!

Окрыленный внезапной идеей, Сергей подлетел к инструменту, распахнул крышку и, улыбаясь матери, пробежал пальцами по клавишам, наполняя пространство аккордами из «Маленькой Вены» и Пятой симфонии до минор.

– Нет-нет! – Ия Филипповна остановила его, легонько прикоснувшись пальцами к руке молодого человека (он облегченно вздохнул, потому что проиграть мог только первые семнадцать нотных станов из сорока!). – Прошу тебя, мой мальчик, не надо играть сейчас: это удовольствие ты доставишь мне на мой день рождения. Хорошо? Я благодарна Богу за то, что он дарит мне такую возможность…

– А я постараюсь сделать так, чтобы еще много-много раз я мог сыграть тебе на этом рояле.

– Знаю, – голос ее дрогнул, взгляд на мгновение канул куда-то в пустоту.

Ия Филипповна перевела взгляд на изящный секретер австрийской императрицы, задержав на нем задумчивый взгляд.

– Как живо помню тебя совсем маленьким за этим секретером, – произнесла она с теплой улыбкой. – Тебе явно не сиделось за ним, все порывался перебраться то на диван, то в кресло.

Она приблизилась к Сергею и неожиданно поцеловала его в висок.

– Эти воспоминания для меня бесценны. Поэтому я ценю этот секретер больше, чем любой голубой бриллиант, – сказала Ия Филипповна, глядя ему прямо в глаза.

Глубоко тронутый, он предложил ей прогуляться по парку, полюбоваться рыбками в бассейне фонтана или птицами в небе.

Ия Филипповна тепло улыбнулась, однако от предложения отказалась.

– Я устала и хочу вернуться в постель. Тильда почитает мне что-нибудь из классики…

Ольга возвратилась с презентации глубокой ночью. Устроившись перед сном на софе, она обронила в сторону Сергея язвительную фразу (вероятно, желая напомнить о незыблемости дистанции), но слова не задели его настолько, чтобы вызвать обиду.

Забравшись под балдахин, он погрузился в собственные мысли: о несчастной матери, о холодной, словно мраморная статуя, Ольге и о Кате, столь несвоевременно исчезнувшей из его жизни. Его терзали воспоминания о последнем разговоре с ней, о недосказанных словах и о том, как внезапно оборвалась их связь.