Александр Козлов – Чернокапище. Ядвига-чародейка (страница 1)

Александр Козлов

Чернокапище. Ядвига-чародейка

Глава 1. Девка с меткой

Вьюга над Чернокапищем гнется, клубится, стелется воем бесстыдным. Нити белые землю затягивают, сугробы до самого неба вздымаются. Свод над селом тяжелый, низкий, глухой — ни звезды, ни месяца в нем не проглянет. Поземка мельчайшая в глаза лезет, лезвием острым по щекам полосует, в уши хрустит, за ворот набивается. Дорога к селу под пухлыми завалами пропадает, колеи не различить. Кусты по обочинам в шапки снежные укутались, ветви под тяжестью застылой тянут. Не слышно ни голоса человеческого, ни лая песьего, ни звона колокольного.

В такую непогодь и домовой поглубже в печную утробу забивается, и пес шерстью к полу прижимается да под лавку лезет, и мужик лишний раз на двор не сунется, коли нужда смертельная не прижмет. Ночь, мороз и хищный ветер хозяевами над селом ходят.

А тут — глухой удар в ворота раскатился. Тяжелый, неторопливый, каменный. Таким в старину и крышку гробовую придавливали, чтоб, чего недоброго, не дернулась.

В избе у старика Карпа висит полумрак. Пламя в печи скупо потрескивает, по стенам тени шевелятся, соль на полке серебрится, в углу иконы устало смотрят. Сама изба старая, приземистая, конопаткой по швам мохом бурым заросла — еще дедовой руки работа. Над печью травы пучками висят: зверобой, душица, полынь горькая — от хвори, сглаза, тоски зимней. У порога половики домотканые в два ряда постелены, по краям снеговая вода темными разводами проступает. В красном углу лампадка маслицем потрескивает, огонек неровный то разгорается, то никнет, по ликам святым пробегает, и мнится тогда, что глаза у икон оживают и тоже к двери поворачиваются — слушают.

Сам Карп, седой и сутулый, на лавке боком пристроился, лапти старые расправляет, ремешки ладонью приглаживает. Брови клочками над глазами нависли, глаза в пол вонзаются, уши в тусклую тишину впиваются. Руки привычное дело делают, а внутри пружина натянутая дрожит.

Снова стук. От откоса к откосу по избе перекатился, в бревнах гулко отозвался, в щели меж плахами пробежал, в печь, к живому огню, юркнул, там и замер.

— Слышь, дед, — у печи Марфа кочергой по углям шарит, жар поднимает, — кто это по двору в такую пору шаркает? Людской ноги на улице не водится, один нечистый бесится.

На столе у нее тесто тугое: узелками по корыту расползлось, шапочкой поднимается, пар над ним струйками вьется. Щеки у бабы румяные, платок к затылку съехал, седой волос на лоб выбился. Пахнет в избе кислым хлебом и сухим березовым дымком.

— Кого там носит, — проворчал Карп, не поднимая головы, — тому самому и отвечать перед пургой. Может, заплутал кто, может, скотина от стада отбилась. А может, и похуже что.

— Похуже то похуже, — откликнулась Марфа, и кочерга в ее руке замерла. — В такую ночь добрый человек дома сидит, порог не переступает. А ежели стучит — стало быть, нужда у него лютая, дальше некуда. Или сам он уже не совсем человек.

Карп на эти слова только крякнул, но лапоть из рук отложил. Прислушался. Тишина в избу снова воротилась, только полено в печи стрельнет — и снова ни звука.

А тут еще раз — стук упал, да уже тише, протяжней, с откликом хриплым, напором последним: грудь еще тянет, а душа уже к исходу летит.

Карп со скрипом поднялся с лавки, пояс подтянул, шубейку старую с гвоздя сорвал, на плечи накинул. С шапкой недолго тянул — нахлобучил на лоб так, чтобы уши прикрыло, ворот повыше поднял. К дверям шагнул, деревяшку плечом подпер, чтоб не оторвало ветром, заслонку поднял, в сени протиснулся. Дверь за ним глухо вздохнула, опрокинутой щеколдой откликнулась.

В сенях ветер с порога ледяным языком по полу слизнул, Карпову тень по стенам размазал и в углу придавил. За дверью вой разгорелся. Ветер рвет, завывает, снежной пылью по лицу Карпу лупит, шапку за уши дергает, рукавицы к рукавам ледяной крошкой пришивает. Ворота стонут протяжно, как старуха беззубая: тяжелую створу скособочило, петли в гнездах стон подняли, поперечная жердь под пальцами Карпа ходуном пошла.

Из-за ворот — хриплое пыхтение. Густой, рваный кашель, как если бы изнутри у живого клочья выдирают, по горлу хрипом рвут.

— Кто там по двору шастает? — Карп голосом крякнул. Морозный воздух в ноздри тянет, а ему в очи поземка лезет, ресницы колет.

Молчит улица. Только скрежет по дереву — тонкий, цепкий, точно пальцы голые по доске цепляются, ногти об обледенелое дерево крошатся.

Карп зубы стиснул, жердь с петель поднял, ворота наполовину оттянул. В узкую щель снежная хмарь клубком влетела, в лицо ударила, по полу в сени застелилась. Ледяной дух в избу ломится, по щелям свистит.

За воротами человек плечом в столб вдавился, руками его обхватил — не оторвать. Плащ на нем в клочьях, края сосульками обросли, ворот к шее примерз. Борода инеем белым заросла до самой груди. Брови, усы к лицу примерзли, глаз из-под наледи не разглядеть.

Под мышкой у незваного гостя скатанный узелок висит. Тряпка пропиталась, темнота в ней отсырела, по краю полоса буро-черная расползлась. Один конец материи наружу выбился — липкий, жесткий от застуженной крови. Запах от пришлого тяжелый: пахнет мокрой овчиной, железной окалиной и кровью еще теплой.

Чужак ноги от снега отрывает, но не даются они. Сугроб до колен его держит, ноги под ним дрожью слабеют. Голос у незваного гостя густой, ненастный, каждое слово по льду режется:

— Пустите… хозяин… хозяйка… Не мне… дитю надобно… Спрячьте ныне… пока заря не обмоет…

Рот открывает, но слова умирают на языке, дыхание стынет в полуобъеме. Шаг передний сделал, другой за ним кое-как вытянул, потом и руки силы потеряли. Узелок из-под руки выкрутился, в снег у порога глухо плюхнулся.

Из тряпицы тоненький визг отозвался — слабый-слабый, жалостный: не то мышиное пикание, не то гнездовой птенчик губами воздух хватает.

Человек в ту же минуту коленями в снег врубился, грудью к белой корке припал. Красная полоса по снегу поползла, расширяясь и распускаясь, никуда не спеша, но уверенно прожигая снежную белизну.

Карп за шиворот его ухватил, под мышку руку засунул. Силой стариковской, накопленной за долгую жизнь, мертвеющее тело на ноги приподнял, к порогу потащил. Тяжесть от чужого не по годам, не по виду: мокрый весь, точно из проруби вынутый, по шубе кровь, по следу кровь. Дыхание руками не поймать — обрывается, рвется, в пальцах тает. Руки у чужака ледяные, в тряпицу вцепиться не могут, пальцы плохо слушаются. На усах хрупкий звон тоненький — иней по волоскам ломается.

Из избы Марфа в сенцы головой высунулась, на пороге соляным столбом застыла. Руки в муке, на лице страх и жалость пополам.

— Ой, матушки царицы… — выдох у нее дрогнул. — Кого лихая непогодь к нам прибила…

— Не для языка нынче время, — буркнул Карп. — За узлом гляди да в избу неси. Тут не говор, тут дело.

Марфа охнула и, не чуя холода, из сеней выбежала. В сугроб по пояс провалилась и над узлом наклонилась. Руки у нее, привычные к корыту и чугунам, над дрожащей тряпицей зависли. Взяла — и тепло в ладони ударило. Через грязную материю влажный жар наружу рвется, к телу липнет. Голосок тонкий изнутри стал настойчивей, высоко так тянется, просит, жалится.

Сердце у Марфы ухнуло книзу, ноги на месте приклеились. На долгий миг взгляд ее на сверток опустился. Потом прижала его к груди, торопливым шагом к двери метнулась, в избу юркнула, рукой платок у виска придерживая.

Карп чужака в сени втащил, дверью за собой хлопнул, щеколду подцепил, вьюгу от живого тепла отрезал. В избе свет от лампадки и от огня печного полосой в сени протянулся, по лицу пришлого перелез, каждую черту и складку высветил.

Лицо у незнакомца узкое, жилистое, скулой острое. Годы по нему морщинами и рубцами прошли, каждый шрам старый ложбинкой белеет. Лоб высокий, жилы под кожей шевелятся, брови темные тяжко нависли. Глаза закрылись, под ресницами синева, впадины глубоки. Губы бескровные, синью пепельной пошли, вокруг рта — черный круг запекшейся крови.

Карп чужака за плечи встряхнул, слова короткие, крепкие выдохнул:

— Эй, живой ли ты еще, человече?

Мужик на руках у старика дрогнул, веки рвано поднял, поглядел в глаза Карпу. Взгляд мутный, проваленный, зато хватка внутри него цепкая, не отпускающая.

— Я… не дойду… — губами шевельнул, язык едва ворочает. — До лесу не дойду… Сил моих ухнуло…

— До какого лесу? — Карп брови сдвинул, память шевельнул. — Тут лес стеной вокруг, рукой подать, шерстью до снега…

Мужик головой в сторону повел — не к ближайшим ельникам, а дальше, глубже, за край деревни, за спины изб. Туда, где болота Чернокапищенские, темные кочки, топи бездонные, о коих с давних времен дурная слава ходит.

— Дальше… — слово с трудом с дыханием выходит. — Черная топь… Тропка там спрятана… К Хозяйке ее несите… Дитю… Скажете, Ядвигой назвали, по сердцу легло… Сама погодя дорогу отыщет… Сама к ней придет…

У Карпа внутри холодок прошел — не от мороза, от слова этого. Слыхал он про Черную топь от стариков еще, когда сам безусым парнем бегал. Болота те гиблые, никто туда не ходит — ни охотник, ни грибник, ни пастух с заблудшей скотиной. А про Хозяйку тех мест и вовсе молчали, разве что шепотом, оглядываясь на лесную кромку.

Язык у мужика вяжется, губы пересыхают, челюсть тяжелеет. Взгляд стекленеет, холодным мраком наполняется. И еще одно слово, по-стариковски хриплое, на последнем выдохе оторвалось: