Александр Козлов – Апостазия (страница 1)
Александр Козлов
Апостазия
Глава 1. Завтра так завтра
В любви ей впервые признались через стекло. Самое обычное стекло.
Темным октябрьским утром Рада мыла тарелку в съемной квартире. Ее взгляд упал на отражение в зеркале: тридцать один год, мокрые волосы, старая футболка, которая из белой превратилась в серую. Не потому, что экономила на новой, а потому, что на майке вручную вышит дорогой ее сердцу логотип педагогической конференции.
«В какой момент, — подумала Рада, — моя жизнь стала походить на эту вещь — выцветшую, одинокую, пахнущую казенным стиральным порошком?»
Вода текла чуть теплая. Бойлер сломался неделю назад, и Рада все тянула со звонком мастеру — сперва из-за педсовета, затем из-за проверки контрольных, а потом просто забыла. Она вообще многое откладывала в последнее время. Губка скользила по фарфоровой тарелке — всегда одной и той же, как и вилка, которая терпеливо дожидалась своей очереди.
Рада закрыла кран и вытерла руки полотенцем, которое давно пора сменить. На кухонном столе, прислоненная к сахарнице, стояла открытка. Мама присылала их исправно, раз в месяц, с одними и теми же словами: «Радочка, ну когда ты уже познакомишься с кем-нибудь? Тебе не двадцать лет, чтобы откладывать на потом». Рада перевернула карточку лицом к стене. Та постояла секунду и упала. Она не стала поднимать. Просто замерла и смотрела, как бумажный прямоугольник лежит на полу.
В семь лет она тоже замерла и смотрела, как отец закрывает за собой дверь. Стояла в прихожей и наблюдала за ним. Отец не спешил, а медленно, даже слишком, застегивал пальто, не поднимая глаз. «Ты у меня сильная, Радка, — единственное, что сказал тогда, — справишься», — и ушел. Семилетняя девочка не поняла, что это прощание. Но ее тело запомнило: холод в животе, дрожь в коленях, желание вцепиться в его пальто и не отпускать.
Не вцепилась — просто замерла, глядя, как закрывается за ним дверь. Синий стеклянный шарик, который она крепко держала в кулачке, выскользнул из расслабленных пальцев, стукнулся о деревянную половицу и укатился в угол прихожей.
Мать потом сказала: «Видишь? Не надо так сильно любить». А через год, когда умер хомячок и Рада рыдала четвертый день подряд, добавила: «Вот видишь, привязалась и теперь страдаешь. А если бы не привязывалась, не страдала бы».
К тринадцати годам Рада уже не привязывалась. Не заводила близких подруг, не влюблялась в одноклассников и обходила стороной любую живность. Она выстроила вокруг себя прозрачный кокон — стерильный, безмолвный — и научилась называть это самостоятельностью.
Телефон на подоконнике завибрировал.
В мессенджере висело сообщение от Тимофея Ильина из девятого «Б» — того самого мальчика, что всегда сидел у окна и рисовал в тетради по литературе странные узоры. Она делала ему замечания, но не всерьез — узоры выходили красивые, сложные, почти архитектурные.
«Рада Викторовна, можно с вами поговорить? Это важно».
Она посмотрела на часы. Педсовет через сорок минут. Потом проверка контрольных. После еще что-то — уже и не помнила что, но точно знала: сегодня никак.
«Давай завтра, Тима, хорошо?» — набрала в ответ и отложила телефон экраном вниз.
Вода в кране капнула еще раз и затихла.
За стеной у соседей играла музыка — что-то медленное, фортепианное. Мелодия оставалась незнакомой, щемящей. Рада замерла и прислушалась. За последние пять лет у нее не случилось ни одного мужчины, который сыграл бы ей на пианино, — ни одного, кто вообще сыграл бы хоть что-нибудь. Лишь один попытался подойти ближе, чем она позволяла, и тот в итоге обескуражил ее — сказал всю правду в глаза.
Вадим сидел на этой самой кухне два года назад, вертел в пальцах пустую кофейную чашку и молчал, а потом произнес: «Ты любишь только тех, кого нет рядом. Ты любишь не меня, а воспоминание обо мне на расстоянии. Это не любовь, это трусость». Рада не ответила, понимая, что Вадим прав, но признать это означало разобрать по кирпичикам все, на чем она построила свою жизнь. Вадим ушел, а она осталась — в квартире с неработающим бойлером и глухим облегчением под ребрами. Наконец-то одна, и теперь можно ничего не бояться.
Музыка за стеной стихла. Рада перевела взгляд на стопку непроверенных тетрадей — девятый «Б», сочинение на свободную тему. Под обложками лежали детские откровения — иногда наивные, иногда пугающе взрослые. В прошлый раз мальчик из параллельного класса написал эссе о том, что боится родителей. Отец пьет, мать кричит, а он запирается в ванной и включает воду, чтобы не слышать. Рада поставила ему пятерку за честность и ничего не сказала. Сказать — значит вмешаться, вмешаться — значит стать ближе. А с близостью у нее давние и неразрешенные счеты.
На кухне гулко загудел холодильник — старый, еще советский «ЗИЛ», оставшийся от прежних жильцов. Рада вздрогнула. Всегда вздрагивала и замирала на секунду, когда он включался — слишком уж звук походил на приближающийся поезд.
Она не стала проверять тетради и в тот вечер. Вместо этого прошла в комнату, сняла с сушилки сухое белье и принялась складывать — носки попарно, рубашки уголок к уголку, как учила мать. Та наставляла ее многому: держать спину прямо, улыбаться, когда хочется плакать, не привязываться к людям, потому что люди уходят. И Рада складывала белье с той же тщательностью, с какой строила свою жизнь, — ровно, аккуратно, без единой складки.
Телефон молчал. Ни звонков, ни сообщений — только рабочий чат в мессенджере, где коллеги обсуждали завтрашнее расписание. Рада полистала ленту и наткнулась на фотографию бывшей однокурсницы: муж, двое детей, пес, загородный дом, субботние блины. Чужая жизнь всегда кажется более настоящей, чем твоя собственная.
Она отложила телефон и вышла на балкон развешивать мокрое белье. Холодный октябрьский воздух обжег пальцы, но она не уходила — стояла, прижимая к груди влажную простыню, и смотрела на соседний дом.
Там, в желтых квадратах окон, двигались люди: одни ужинали, другие обнимались, третьи просто находились рядом друг с другом. На четвертом этаже горел свет. Женщина примерно ее возраста сидела на диване, положив голову мужчине на плечо. Они смотрели телевизор — синеватые отсветы лежали на их лицах, — и мужчина время от времени гладил женщину по волосам. Ничего особенного или выдающегося. Миллионы людей делают то же самое каждый вечер.
Рада поймала себя на том, что улыбается, глядя на них.
И тут же одернула улыбку — резко, как отдергивают руку от горячего. Постояла еще секунду и вернулась в комнату. Закрыла балконную дверь на защелку.
В этой простой сцене — мужчина гладит женщину по волосам — заключалось все, чего Рада так и не испытала в жизни. Она сама воздвигла эти барьеры и научилась жить без них.
Только вот обходиться — не то же самое, что жить.
С балконной двери тянуло холодом — старая резина уплотнителя давно рассохлась. Рада провела ладонью по щели и ничего не стала с этим делать.
Улеглась около полуночи и долго лежала без сна, слушая, как где-то внизу, на улице, ветер гоняет по асфальту сухие листья. Звук напоминал шепот — неразборчивый, но настойчивый, — и Раде казалось, что кто-то пытается ей что-то сказать, а она не может расслышать. Сон пришел серый, неглубокий, как вода в осенней луже.
А утром проснулась с ощущением, что воздух в комнате затвердел.
Лежала, не открывая глаз, и прислушивалась к тишине. Та не походила на обычную, предрассветную — за ночь мир потерял еще один слой и стал тоньше, прозрачнее и страшнее. Окно оставалось приоткрыто, но с улицы не доносилось ни звука: ни птиц, ни машин, ни ветра. Город затаил дыхание вместе с ней.
Телефон завибрировал на тумбочке. В нем два сообщения.
Первое — от завуча, сухое, без эмодзи и «доброго утра»: «Рада Викторовна, зайдите ко мне перед первым уроком. Срочно».
Второе — от Тимофея Ильина. Отправлено вчера, в 23:47. Не заметила его перед сном: «Извините, что поздно. Завтра так завтра. Спокойной ночи, Рада Викторовна».
Она перечитала сообщение дважды, и в животе возник знакомый холод. Тот самый, что мучил ее в детстве, когда она стояла в прихожей, а дверь за отцом закрывалась. Что-то не так. Что-то в этом «завтра так завтра» звучало неправильно — как последняя нота в мелодии, которую оборвали раньше времени.
Рада отправила ответ: «Тима, могу остаться сегодня после урока. Все в порядке?»
Сообщение ушло. Минута тянулась за минутой. Пять, десять — молчание затягивалось. Тимофей всегда отвечал мгновенно. Даже по пустякам вроде домашних заданий или переноса контрольной. Сейчас же тишина, густая и вязкая, давила на плечи.
Она встала, умылась ледяной водой, потом сварила кофе. Выпила стоя, не чувствуя вкуса. Зеркало в прихожей отразило женщину с серыми тенями под глазами и волосами, собранными в небрежный хвост. «Ты выглядишь на сорок», — сказала отражению. Отражение никак не отреагировало. Оно вообще редко удостаивало ее ответом в последнее время, а если и разговаривало, то только чужим, маминым голосом.
Рада все-таки убрала волосы в низкий пучок на затылке и надела строгую юбку, блузку, жакет. Учительская броня. Пятнадцать минут на сборы — ровно столько же, сколько всегда. Ни секундой больше, ни мгновения меньше.
До школы шла пешком — два квартала через старый парк. Октябрьский воздух пах прелыми листьями и сырой землей, и этот запах всегда казался ей началом чего-то неизбежного. На скамейке у фонтана сидел бомж и кормил голубей крошками черного хлеба. Голуби толкались, хлопали крыльями, взлетали и снова садились. Рада на секунду остановилась: в этом хаосе существовал какой-то порядок, какая-то простая логика, которую она разучилась видеть в человеческих отношениях. Птицы хотя бы не притворялись: проголодались — поели, захотели в небо — полетели. Все честно.