Александр Козлов – Ангелина. Судьбе вопреки (страница 2)

Иногда, в редкие минуты одиночества, она представляла себя другой – той, кого любили и ценили, кого называли не «невзрачной», а «очаровательной», не «странной», а «необычной». Эти мечты вспыхивали, на мгновение озаряя ее внутренний мир, а затем гасли, оставляя после себя тлеющую тоску. Она прижимала ладони к груди, пытаясь унять боль, и шептала себе: «У меня все будет лучше всех». Но эти слова тонули в гуле чужих голосов и шуме приюта, где ее истинная природа оставалась скрытой.

Шли годы – тянулись, как нити из веретена судьбы, неумолимо сплетая гобелен жизни. Вокруг нее бутонами весенних роз раскрывались ровесницы. Щеки алели румянцем влюбленности, глаза искрились предвкушением счастья. Вскоре одна за другой находили свою половинку, спутника жизни, создавая уютные гнездышки семейного очага. А ее, Ангелину, тихую и незаметную, растворенную в серости будней, не замечал никто. Купидоны, озорные проказники, сговорившись, посылали свои стрелы мимо, оставляя ее в томительном ожидании чуда.

Время – безжалостный скульптор – лепило из девичьей нежности черты взрослеющей женщины. В едва заметных морщинках у уголков губ угадывалась усталость, а в печальных глазах отражались пережитые тревоги. Но для окружающих она оставалась все той же «женщинкой» – хрупкой фарфоровой куколкой с детским и неизменно грустным личиком, припорошенным пеплом отчуждения.

Ее неприметность служила ей и проклятием, и защитой. Мужчины, скользя взглядом, не задерживали его надолго, не замечая за внешней оболочкой настоящую Женщину. А внутри нее бушевали страсти, похожие на дремлющий вулкан, готовый взорваться лавой любви. Она мечтала о любви – страстной и всепоглощающей, способной утолить ее жажду быть кому-то нужной. Однако этот огонь томился в одиночестве, запертый в темнице ее скромной и подавленной натуры.

Годы тянулись медленно, как патока, оставляя на сердце незаживающие рубцы от оскорбительного равнодушия. Ангелина научилась прятать свою боль, но та тенью преследовала ее повсюду. Молодая женщина мечтала о сильном мужском плече, о надежном пристанище, где можно забыть о тяготах жизни. Но судьба оставалась глухой к ее мольбам, слепой к ее слезам и страданиям.

Один, правда, вскоре нашелся – бобыль, красивый, как языческий бог, но беспутный, как перекати-поле. По поселку о нем ходили легенды, сплетенные из амурных похождений и разбитых женских сердец. О нем говорили шепотом, осуждали за легкомыслие и ветреность, но втайне завидовали его свободе и неуловимому шарму.

Ангелина, привыкшая к равнодушию, не смела и мечтать о внимании Михаила, хотя знала о его репутации и ненасытной жажде приключений. Ей казалось, что она, серая мышка, не достойна даже мимолетного внимания этого херувима с гнильцой внутри.

Но судьба, полная иронии и неожиданных поворотов, распорядилась иначе. Даже он обратил на нее внимание исключительно из безысходности: в селе ни одна незамужняя женщина не рискнула бы связать с ним свою судьбу.

– Уж лучше в девках помереть, – смеялись они, – чем за такого замуж выйти!

Михаил призадумался всерьез. Время неумолимо подгоняло, напоминая о годах, уходящих в прошлое, и о необходимости обзавестись семьей, чтобы не коротать остаток дней в одиночестве – старым пеньком в глухом лесу.

Да и от людских пересудов, от косых взглядов, порой ранящих сильнее ножа, хотелось схорониться за стеной брака. «Замутил женитьбу» не от пылкой любви, не от головокружительной страсти, а от холодной расчетливости, от страха остаться одному.

Он увидел в девушке тихую пристань, спокойную гавань, где можно переждать бурю жизни. Страсти и огня в ней, разумеется, не искал – ему нужна покорность и тихая преданность, хозяйка в доме, мать будущих детей, а не возлюбленная, с которой можно делить радости и печали.

И Ангелина, измученная одиночеством, уставшая от равнодушия окружающих, согласилась. Она знала, что он не любит ее, что его предложение – вынужденный шаг. Но искренне верила, что сможет завоевать его уважение своей заботой, преданностью и любовью, которая годами томилась в ее груди, готовая излиться на того, кто хотя бы немного позволит ей приблизиться. Верила, что любовь способна творить чудеса – исцелить даже самое израненное сердце.

Как-то во время вечерней прогулки по центру села, когда они для людей изображали будущую подвенечную пару, Михаил остановился и неожиданно спросил ее:

– Чего тебе хочется больше всего?

Этот вопрос застал ее врасплох. Она сначала растерялась, но потом наспех собрала мысли в кучку и ответила тихо, пряча глаза:

– Детей хочу, семью настоящую…

– А-а, вот оно что! – рассмеялся Михаил. – Значит, любишь это дело, да?

Ангелина вся зардела, не зная, куда девать себя…

– Или в девках еще засиделась? – его насмешливость хлестнула ее обжигающей пощечиной. Он протянул к ней руку и почти дотронулся до груди, но почему-то передумал, обхватил ее за тонкую талию и притянул к себе настолько близко, что она ощутила на своем пылающем лице его дыхание, слегка подернутое перегаром. – Да ты не боись, у меня в таких делах опыт богатый – враз снимаю пломбы!

От этих слов ее внутри всю перевернуло. Ангелина высвободилась из его объятий и быстрым шагом пошла обратно, почти побежала. А он за ней вдогонку, смеялся, извинялся, говорил, что пошутил, потому что «здесь все так шутят». Позже, успокоившись, ей самой показалось, что напрасно погорячилась – могла бы свой «от ворот поворот» в другой раз продемонстрировать. Подумала вдруг, понадеялась, что ей удастся разжечь в его душе угасающий огонь и растопить лед его равнодушия. И пусть ее решение отчаянно, почти безумно, но она готова рискнуть всем, чтобы обрести хотя бы видимость счастья!

Поэтому, не раздумывая вовсе, вступила в этот брак, не зная, что ждет ее впереди: тихая семейная жизнь или горькое разочарование. В ее груди теплилась надежда, слабая, как мерцающий огонек свечи, но все же дающая силы двигаться вперед, к своей долгожданной мечте – стать кому-то нужной. Надеялась в глубине души, что однажды он увидит в ней не «женщинку», а настоящую Женщину, способную любить и быть любимой, и полюбит ее так, как она мечтала всю свою жизнь.

– Ой, не ходи за него – пожалеешь, – предупредила девушку одна сердобольная пенсионерка, которой Ангелина носила почту. – Хоть и вымахал в два метра красоты, но мозгов у Мишки нету, обо всем мать кумекает, а у него все помыслы промеж ног. С кем он здесь ни тягался, к какой девке не старался пригреться, да так никому в мужья и не понадобился. Вот и с норовом ему тоже не шибко повезло.

Старушка осторожно взяла ее под руку, приблизилась почти вплотную и произнесла заговорщицким тоном:

– А потому, говорю, послушай меня, старую, – не ходи за него, всю жизнь сопли на кулак мотать будешь!

Глава 2. Торжество без любви и с баяном

Привередничать, понятно, Ангелине не приходилось: жизнь не баловала ее шелками и кружевами, не предлагала выбор между принцем и герцогом. Судьба просто подсунула Михаила, как занозу под ноготь, – неизбежность, от которой не увернуться. И девушка, уставшая от вечной борьбы за кусок хлеба и теплое место под солнцем, не стала сопротивляться.

Дело с замужеством за Михаила и правда не застопорилось. Все устроилось с поразительной, пугающей легкостью и скоростью. Пара натянутых встреч походила на примерку к чужой жизни. Заявление в ЗАГС – сухой клочок бумаги, подписанный рукой, дрожащей не от волнения, а от усталости. А потом – свадьба. Не пир на весь мир, а невеселая посиделка во дворе дома Михаила, за тремя сколоченными на скорую руку столами. Свадьба, где вместо искренних поздравлений звучали пьяные выкрики, а вместо музыки – хриплый баян, наигрывающий что-то тоскливое и безнадежное, точно похоронный марш по мечтам. Зато…

– …живая музыка куда лучше всякой белиберды эстрадной! – решили организаторы свадьбы.

Ангелина сидела молча, отгородившись от шума и суеты. В голове назойливой мухой крутилась одна мысль: «Неужели это и есть теперь моя жизнь?». Она смотрела на Михаила, сидящего рядом, разгоряченного водкой и чужими взглядами. Молодые женщины (наверное, бывшие подружки) кокетничали с ним, нисколько не стесняясь ее присутствия. В его глазах плескалась похоть, грубая и неприкрытая. И Ангелине стало страшно. Страшно не от Михаила, а от самой себя: от того, что позволила себе так легко сдаться, от того, что променяла надежду на тихое отчаяние и безмолвное подчинение.

Потом наступила первая брачная ночь. Ангелина вошла в спальню, точно взошла на эшафот. Михаил уже ждал ее в чем мать родила, распаленный и нетерпеливый. Глядел на нее похотливо и бесстыдно, цинично демонстрируя свою готовность. Она зажмурилась, пытаясь мыслями убежать от надвигающегося кошмара. Вся его внешняя красота, которая произвела на нее неизгладимое впечатление при первой встрече, стала для нее сейчас отвратительной, отталкивающей. Едва сдержала крик, когда он грубо схватил ее за запястье:

– Чего стоишь, как дура какая-то? Быстро пошла сюда – делами пора заниматься! – и рывком притянул к себе…

От той ночи у нее осталось воспоминание, омерзительное и вязкое, напоминающее грязь, прилипшую к подошвам. Озверелость пьяного мужа, грубая сила, не оставляющая места для нежности или ласки. Как же долго и мучительно все это продолжалось! В ее голове потом не укладывалось, как ей удалось выдержать все это неистовство: дерзкие прикосновения, причиняющие невыносимую боль, мощное и непостижимо глубокое проникновение, длившееся, казалось, вечность, и дикие, нечеловеческие вопли удовлетворения, которые оглушали и сводили с ума. В течение всего этого кошмарного буйства она чувствовала себя сломанной куклой, разорванной на части и выброшенной на помойку. А потом – жуткий, утробный храп, прорезающий тишину глухой ночи; храп, ставший символом ее новой жизни, жизни без любви, надежды и будущего.