Александр Козлов – Ангелина. Судьбе вопреки (страница 4)

Призрачное счастье, на которое она так надеялась, с первых дней семейной жизни растворилось в безрадостных буднях. Каждый новый день походил на предыдущий – череда придирок, оскорблений и унижений. Ангелина все глубже погружалась в себя: душа ее угасала, вера в лучшее обращалась в пар. В ней поселился холод, и она все чаще задавалась вопросом: а сможет ли выжить в этом аду? Сможет ли сохранить хоть что-то от себя, от той себя, которая когда-то мечтала о любви и счастье? Или навсегда останется жертвой старой склочницы, запертой в клетке собственной ненависти и злобы?

А еще безумно раздражало старую Варвару Прокопьевну то, что жить приходилось в одном дворе – в волости, где все без исключения, по гордому заявлению старухи, принадлежало ей. Молодые поселились в доме, чтобы, по словам свекрови, «соседи языками не трепали», а старики перешли во флигелек – добротный, двухкомнатный, с печным отоплением. Но все равно ощущала себя на правах приживалки – вроде бы и хозяйка в доме, а ютится, как несушка, в сарае. Ничто не могло умилостивить «владычицу» – ни покорность и трудолюбие молодой снохи, ни появление на свет внука.

Глава 4. Беременность в аду

Ангелина сидела у окна, разглядывая осенний пейзаж, в котором отражалось ее внутреннее состояние. Серые тучи нависали низко, придавливая землю к безмолвной скорби. Листья, когда-то яркие и полные жизни, теперь медленно увядали, теряя свои краски под натиском холодного ветра. Они опадали один за другим, как мечты, горевшие в ней когда-то, но теперь превращались в пепел, оставляя горький осадок утраты.

Жизнь в доме свекрови напоминала позднюю осень, и ничто не навевало пушкинской атмосферы. Стены, овеянные недовольством и упреками, невысказанным «ты здесь чужая», сжимались вокруг нее мрачными тучами, готовыми разразиться дождем.

Ангелина сравнивала себя с этими листьями на ветру – потерянной и покинутой. Ее радость и надежды исчезали, как последние яркие краски в осеннем лесу. Она не могла избавиться от ощущения, что ее жизнь, подобно природе, постепенно увядает, оставляя пустоту и тоску. В груди разрасталась ледяная пустота, которую не могли согреть ни солнечный луч, ни человеческое участие.

Внутри нее раздавался тихий стон, когда она понимала, что ее душа становится такой же тусклой, как те опавшие листья, безжизненно лежащие на земле. Серые будни, полные раздражения и непрекращающихся споров, вытягивали из нее последние силы. В этом доме, полном злобы и недовольства, она сравнивала себя с осенью – бледной тенью самой себя. Ее отражение в зеркале все чаще казалось чужим: потухший взгляд, опущенные плечи – она уже вконец смирилась с ролью невидимки.

Она наблюдала за падающими листьями и слышала, как они шепчут ей, что все в жизни проходит, и даже самые радостные моменты становятся воспоминаниями. И становилось страшно от мысли, что будущее кажется таким же серым и бесцветным, как холодный осенний день. Но в этой тьме, среди увядания, все же оставалась искорка надежды. Ведь в каждом увядающем листе есть своя красота, так и в ее сердце еще теплилась мечта о переменах.

Первая беременность пришлась на самое уязвимое время ее жизни, поселившись незваным гостем в доме, где царили не любовь и забота, а бесхребетность мужа и скрипучая, разъедающая все живое сварливость свекрови. Ее слова, точно зазубренные пилы, все глубже врезались в нежную душу Ангелины.

– Вот сидит, пузо отращивает, а я тут одна горбачусь! – гремело над головой молодой женщины, когда она, обессиленная токсикозом, пыталась прилечь на диван после мучительного утреннего приступа.

Ангелина молчала, глотая обиду. Хотела защититься: «Я же ношу твоего внука…», но слова застревали в горле, боясь вырваться наружу и разбить и без того хрупкий мир.

Михаил оставался по-прежнему тенью своей матери.

Однажды, когда Ангелина, бледная и измученная, готовила ужин, Варвара Прокопьевна, по своему обыкновению, торнадо ворвалась на кухню.

– Ты что, совсем оглохла? Я просила сварить компот из сухофруктов! А ты опять эту свою гадость варишь! – голос свекрови звенел пронзительно, так что уши закладывало.

Молодая женщина, забыв про тошноту и слабость, попыталась объяснить, что врач посоветовал ей именно этот суп.

– Ах, значит, врач посоветовал? Да что они понимают, твои врачи! Только деньги дерут! А я всю жизнь прожила, знаю, что тебе лучше! – старуха подлетела к плите и, недолго думая, вылила суп в раковину.

Ангелина опустилась на стул – мир вокруг нее поплыл. Слезы хлынули неконтролируемым потоком. Да разве видано такое отношение к человеку! Раньше в сказках читала про злых мачех… Слезы обжигали щеки, похожие на крошечные капли расплавленного свинца.

В этот момент вошел Михаил. Увидев заплаканную жену и разгневанную мать, он застыл в дверях с угрюмым видом.

– Мишенка, ну ты посмотри на нее! Опять истерику закатила! А я ей, между прочим, одного добра всегда желаю! – запричитала Варвара Прокопьевна.

Ангелина с мольбой взглянула на мужа. Она ждала, что он скажет хоть слово, хоть полслова в ее защиту, но тот виновато опустил взгляд, поджал губы. В его молчании она почувствовала предательство – тихое, но беспощадное, как нож, который вонзается без звука.

– Мам, ну зачем ты так? – произнес он еле слышно, но этих слов оказалось недостаточно, чтобы облегчить боль, которая разрывала сердце Ангелины.

– Зачем? Да я для вас же стараюсь! А эта вот только ноет и жалуется! – свекровь не унималась.

Ангелина, не выдержав, выбежала из кухни и заперлась в своей комнате. Там легла на кровать, обхватив руками живот, и зарыдала в подушку – одинокая и беззащитная, точно тростинка, сломленная бурей.

Михаил ворвался в спальню с недовольным лицом:

– Чего нюни распустила!

– Я не могу так больше! – всхлипнула она, отчего ее лицо показалось Михаилу уродливым. В ее глазах застыла такая боль, что он на мгновение замер, но быстро отвернулся, не в силах вынести эту правду.

– Незачем на мать обижаться – у тебя же никого нет, кроме нас!..

В этом и заключалась вся трагедия! У нее действительно никого нет, кроме бесхребетного мужа и сварливой свекрови. Но при этом она понимала, что, если так пойдет и дальше, то потеряет не только себя, но и надежду на счастливое будущее для своего ребенка. Внутри нее нарастала волна отчаяния, но вместе с ней – и упрямая решимость: нельзя позволить этому мраку поглотить ее дитя.

Глубоко несчастная, ей хотелось, чтобы кто-нибудь обнял ее и сказал, что все будет хорошо. Но в этом холодном, душном доме не находилось места для тепла и сочувствия. Оставалась только пустота, обида и чувство безысходности, которое росло с каждым днем. И если рождение ребенка не изменит ситуацию к лучшему, то рано или поздно ей придется найти в себе силы вырваться из этого порочного круга, чтобы защитить себя и своего будущего ребенка, даже если придется бороться в одиночку.

Сейчас она еще не знала, как это сделать, но твердо решила, что не позволит себе сломаться: будет бороться за свою жизнь и жизнь малыша, который уже бьется у нее под сердцем. В этой решимости она находила опору – хрупкую, но единственную, что у нее осталась.

Глава 5. Лучик света в царстве сварливости

Рождение Антошки свекровь расценила не иначе как личное достижение, но при этом не стремилась проявлять к нему внимания, подобающего бабушке, а оставалась целиком поглощенной собственной материнской любовью. Благо, малыш ничего не понимал, хотя Ангелине до слез случалось обидно, что свекровь так и не смогла найти в своем сердце местечко для любви к единственному внуку.

Варвара Прокопьевна, очевидно, наслаждалась безраздельной властью и с лихвой пользовалась безволием молодой женщины.

Ангелина не прекословила, обиды терпела безропотно, никому ни о чем никогда не жаловалась, внутренне изнывая от одиночества, обиды и безысходности. Часто плакала ночами напролет, беспричинно битая языком свекрови и кулаками пьяного мужа. Наутро, безмолвная и смиренная, шла кормить домашний скот и птицу, потом бежала на работу, вечером спешила за Антошкой в садик и оттуда прямиком домой – снова управляться по хозяйству.

Михаил часто выпивал, возвращался домой поздно, всегда уставший и безучастный. На выходные норовил убраться из дому, попьянствовать (так и говорил!) с друзьями. Философия его грубая и простая, как вырезанная топором фигурка: женился, ребенка «начудил», а значит, отдал долг обществу, выплатил ипотеку совести. Теперь, по его мнению, наступило время собирать дивиденды с этого «вложения», время гулять и наслаждаться, пока песок не посыпался из-под ног. Он видел себя не отцом и мужем, а этаким пилигримом, странствующим в поисках удовольствий, где случайная встреча – короткий привал перед новым витком гедонистического паломничества.

Ангелина не спорила, старалась не привлекать к себе внимания и жить ощущением одного дня. Не оттого вовсе, что боялась крушения брака, побоев мужа или жгучего языка свекрови, а потому, что весь смысл жизни сосредоточился на малолетнем Антошке – в нем материализовалась заветная мечта быть кому-то нужной, любить всецело, беззаветно и получать в награду такую же бескорыстную любовь, чистую, как хрусталь, несокрушимую, как гранит.

– Ой-ей-ей, – не упускала случая поддеть сноху Варвара Прокопьевна, – Золушку из себя изображает, страдалицей прикидывается. А сама, небось, только и думает, когда мы с дедом Богу душу отдадим, чтобы к рукам все прибрать. Так вот, запомни, окаянная, раз и навсегда: такого счастья тебе ни за что не дождаться – и с того света покою не дам!..