Александр Козлов – Ангелина. Судьбе вопреки (страница 1)
Александр Козлов
Ангелина. Судьбе вопреки
Повесть
***
Иммануил Кант
Пролог. Зимний апокалипсис
Зима – суровая, морозная и снежная – приходит властной и безжалостной царицей, окутывая землю ледяными объятиями. Ее дыхание сковывает реки, превращает капли в ледяные иглы, а воздух – в колючую пелену. Мороз, кажется, пронизывает до костей, оставляя на щеках болезненные алые метки. Кожа горит, потом немеет, а под одеждой пробегают ледяные мурашки. Снег нещадно покрывает все вокруг белым саваном, скрывая под своей тяжестью последние признаки жизни. Он глушит звуки, стирает следы, превращает мир в безмолвную пустыню.
Старый саманный дом заметно сдает под напором стихии: проседает и прогибается к земле под тяжестью обледеневшего снега. Его стены, некогда крепкие, теперь дышат прерывисто, натужно, как уставший старик. Местами штукатурка осыпается, обнажая глиняное нутро, и сквозь щели в стенах в дом проникает холодный ветер. Он свистит, пробирается под одежду, вытягивает тепло, оставляя после себя озябшую пустоту.
Поздней ночью вьюга, до этого угрожающе завывавшая за окнами, внезапно приходит в неистовую ярость: обрушивается на дом со всей своей чудовищной силой, терзая стены и крышу бешеными порывами. Ее вой рвет тишину, бьет по нервам, заставляет сердце сжиматься от страха и тревоги.
Дом содрогается, как в предсмертной агонии, стонет и жалобно скрипит. Его балки трещат, окна всхлипывают под натиском ветра. А потом раздается пронзительный треск, и восточная часть дома – там, где маленькая кухонька, – рушится, погребая под собой мечты о теплых вечерах и семейных ужинах. Обломки взметаются в воздух, затем падают, поднимая клубы пыли и снега, а в воздухе висит тяжелый запах глины и разрухи.
Хозяин дома, грузный мужчина с добрым лицом, изрезанным морщинами, кричит жене: «Хватай дочку и беги наружу!», но слова его обрываются на полуслове – потолок с грохотом обрушивается, хороня несчастного под грудой глины, дерева и обломков. Его крик боли тонет в оглушительном гуле. Пыль заполняет пространство, затмевая свет, а тишина, наступившая следом, кажется еще страшнее, чем шум разрушения.
Снова раздается пронзительный треск, еще более страшный и зловещий. Потолок трещит, крошится, осыпается мелкими осколками, трещины расширяются, пожирая пространство. Разломы, похожие на гигантских червей, прогрызающих плоть, зигзагами устремляются по потолку в соседнюю комнату – туда, где в кроватке испуганно кричит трехлетняя малышка. В ее больших, полных слез глазах отражается ужас происходящего…
Женщина, хрупкая и бледная, с копной растрепанных волос, бросается к дочери. «Ангелок!» – кричит она в отчаянии, но слова застревают в горле, скованные страхом. Ее пальцы цепляются за край кроватки, ноги подкашиваются, но она заставляет себя двигаться вперед. Трещины опережают ее – потолок шумно разверзается и угрожающе повисает над девочкой гигантскими острыми зазубринами.
Бежать, спасаться – не остается времени!
Сердце матери сжимается от невыносимой боли, и она, не раздумывая, накрывает собой перепуганного ребенка. Ее тело становится щитом, руки обвивают малышку, а губы шепчут бессвязные слова утешения. Следом посыпаются глыбы глины, куски дерева и обломки, обрушиваясь всей своей тяжестью на женщину. Она дико кричит, в ее вопле сливаются ужас, боль и материнская любовь; она даже слышит, как хрустит собственный позвоночник под непосильной тяжестью, и тут же умолкает, обмякает, как сломанная кукла. Ее последние вздохи растворяются в грохоте, а пальцы, еще мгновение назад крепко державшие дочь, медленно разжимаются. Стекленеющие глаза смотрят в никуда, больше не видя любимую дочку.
Неподвижность матери, ее искаженное от боли лицо пугают малышку еще сильнее; она зажмуривается, рыдает навзрыд. Ее крики пронзают тьму, но никто не слышит и не спешит на помощь, а холод медленно проникает под одежду, сковывая тело.
А потом все стихает…
Вьюга постепенно стихает, завершив свою разрушительную миссию. Над руинами дома царит зловещая тишина, которую нарушает лишь безутешный плач маленькой девочки, погребенной под обломками в объятиях своей мертвой матери. Ее голос дрожит, прерывается всхлипами, а слезы замерзают на щеках, превращаясь в ледяные дорожки.
Вскоре все погружается в безмолвие, таящее боль, отчаяние и леденящий душу холод безысходности. Ветер стихает, снег продолжает падать, укрывая руины белым покрывалом, и ночь тянется бесконечно.
Проходит двадцать лет…
Глава 1. Красота по умолчанию
Звали ее божественно красиво – Ангелина, но природа поскупилась и не одарила бедняжку привлекательной внешностью. «Точно наспех слепили», – втихую подтрунивали над невзрачной девочкой воспитательницы в приюте. Их шепотки вились за спиной невидимыми нитями, опутывая девочку стыдом.
С раннего возраста малышка стеснялась своей непривлекательности, чувствовала себя затерянной в тени и уже хорошо понимала, что не вызывает восхищения у окружающих. Зеркало – этот безмолвный свидетель ее страданий! – становилось для нее мучением: отражало не то, что хотелось увидеть, а то, что причиняло душевную боль, усугубляло внутреннюю дисгармонию. Оно ловило ее взгляд и не отпускало, вынуждая разглядывать тонкие черты, слишком широкий нос, непослушные пряди, падающие на лоб. Малышка избегала его, как больной – врача, боялась столкнуться с собственным отражением, будто в нем таился злой дух, нашептывающий страшные слова. Ее пробирала непреодолимая дрожь, когда приходилось проходить мимо зеркальной поверхности, и внутри все сжималось в тугой узел, ожидая очередного удара по самолюбию.
Ангелина жила в мире, сотканном из осколков разбитого зеркала. Каждый осколок усиливал ее недостатки, настоящие и вымышленные, делая их еще более заметными. Приют, казенное учреждение, призванное дарить тепло и заботу, стал для нее ареной постоянных унижений. Холодные стены, выцветшие обои, скрипучие полы – все сговорилось, чтобы напомнить ей о ее несовершенстве. Дети, ожесточенные и несчастные, вымещали на ней свои обиды, точно она – громоотвод для их накопившейся злости. Их насмешки били наотмашь: кто-то дергал за косички, кто-то швырял в нее скомканные листы бумаги, кто-то выкрикивал обидные прозвища, а она молча глотала слезы, прячась в укромном углу.
Особенно запомнилась ей Машка – коренастая девчонка с веснушками, рассыпавшимися по лицу, как брызги грязи. Машка и ее «свита» любили подкарауливать «стремную девочку» после уроков.
– Эй, сиротка! Где твои родители? – злорадно кричала Машка, и ее голос эхом отдавался в коридоре, заставляя Ангелину съеживаться от стыда и боли.
Однажды Машка вырвала из ее рук единственную куклу, старую и потрепанную, но бесконечно дорогую Ангелине. Кукла упала на пол, и Машка со своими подружками принялись пинать ее со всей силой, хохоча и приговаривая:
– Вот тебе подарочек! А папочка и мамочка пусть из могилы смотрят!
Ангелина стояла оцепенев, слезы текли по ее щекам, но она не могла произнести ни слова. В тот момент ей казалось, что мир рухнул, погребая под обломками ее крошечную душу. Кукла оставалась единственной ниточкой, связывавшей ее с прошлым, с миром, где царили любовь и забота. Теперь же эта ниточка оборвалась, оставив после себя зияющую, пронзительно леденящую пустоту.
Другие дети не относились к ней настолько жестоко, но их равнодушие ранило не меньше. На общей трапезе Ангелина всегда старалась сесть в самый дальний угол, чтобы не привлекать внимания. Но даже там находились те, кто бросал в ее сторону презрительные взгляды или шептался за спиной:
– Смотрите, какая зачуханная, из помойки вылезла! – слышала она обрывки фраз, и ее щеки заливались краской стыда. Девочка ощущала себя грязной и недостойной – клеймо сиротства навсегда отделило ее от остальных детей. Большинство из них проходили здесь реабилитацию, а у некоторых родителей лишили прав на воспитание.
Внутри нее жил маленький, испуганный зверек, постоянно прячущийся в темном уголке. Каждое обидное слово, злой взгляд причиняли ей нестерпимую боль. Она научилась сдерживать слезы, глотать обиду, но внутри все клокотало от отчаяния; мечтала стать невидимой, чтобы исчезнуть, чтобы ее оставили в покое.
Со временем Ангелина замкнулась в себе: перестала мечтать и надеяться. Одиночество стало ее единственным убежищем, ее крепостью, защищающей от жестокого мира. Девочка перестала верить в доброту, в любовь, в то, что когда-нибудь ее жизнь изменится к лучшему.
Она смотрела на мир сквозь тусклое стекло, не видя ярких красок, не слыша радостных звуков. Мир казался ей серым и безрадостным, населенным бездушными людьми. Ангелина тихонько угасала – маленький огонек, которому не хватает воздуха. В ней поселилась тихая грусть, отражавшая всю глубину одиночества и безысходности. Она больше не ждала чуда, не надеялась на спасение, а просто жила, день за днем, в ожидании неизбежного конца. И даже в своих снах не видела солнца, не смеялась, ни с кем не дружила. А наяву – только серые стены приюта и лица, искаженные злобой и насмешками. И тихий шепот: «Никому не нужна! Никому!»
Постепенно Ангелина приняла эту мысль как данность, и чувство «никомуненужности», опустошающее и леденящее сердце, стало ее постоянным спутником, тенью, что неотступно следовала за ней по пятам. Она больше не боролась, не пыталась вырваться из этой клетки, а тихонько угасала – так догоревшая свеча оставляет после себя слабый запах горечи и несбывшихся надежд.