Александр Кожедуб – Портрет (страница 3)

Сейчас я находился в том же положении, что и после окончания университета, когда меня не взяли в аспирантуру на мою любимую фольклористику. А я очень хотел стать вторым Никифоровским, Сержпутовским или Романовым. Даже был согласен на лавры Шейна. Моя дипломная работа «Каравайные песни Белорусского Полесья» была без пяти минут кандидатская, об этом говорил не только руководитель диплома Петрова, но и другие преподаватели. Надо было потерпеть, сдать кандидатский минимум и все должным образом оформить.

Однако я отработал год в сельской школе физруком и на полставки учителем русского языка и литературы, прошел по конкурсу в Институт языкознания Академии наук, и выяснилось, что я не хочу быть не только фольклористом, но и языковедом.

Стезя писателя была намного привлекательнее.

Удивляло, что первая почувствовала это Лида, с которой я не говорил ни о фольклористике, ни о рассказах.

«Отчего она так разозлилась? — думал я. — Захочет, и мы хоть завтра подадим заявление в ЗАГС. Но она только смеется, когда я говорю об этом. Кто кому не подходит — я ей или она мне? Съезжу в Королищевичи, а там все само решится».

Валера Дубко новость о совещании воспринял скептически.

— Ничего они не дают, эти совещания, — сказал Валера. — Книгу ничто не заменит.

— А фотография? — спросил я.

— Это совсем другое, — вздохнул Валера. — Тем более ты ничего в ней не понимаешь.

— А что там понимать? — усмехнулся я. — Голые девушки намного красивее одетых.

Валера понял, что я над ним посмеиваюсь, и укоризненно покивал. Шутки о фотографии он не воспринимал.

— Диссертацию пишешь? — сменил я тему разговора.

— Диссертацию? — удивился Валера. — У меня нет на это времени.

— Если человек работает в академическом институте, он обязан написать диссертацию, — сказал я.

— Глупости, — хмыкнул Валера. — Наукой можно заниматься и без диссертации.

— Только не в нашем институте! — возразил я. — Выгонят, и пикнуть не успеешь.

— Не выгонят, — снова хмыкнул Валера. — Лучше меня статьи для этимологического словаря никто не пишет.

Я почесал затылок. Лично я эти статьи и не умел писать, и не хотел.

— Твое дело рассказы, — покивал Валера. — А из института уходи. Здесь тебе ничего написать не дадут.

— Кроме диссертации, — согласился я. — Ты об этом с Лидой говорил?

— С какой Лидой? — уставился на меня Валера.

— С моей.

— Ни с какой Лидой я не говорил, — сказал Валера. — Я же тебе сказал: у меня нет времени.

Это было похоже на правду. Валере и в студенческие времена катастрофически не хватало времени.

Мне еще больше захотелось оказаться в Королищевичах. Туда бы и Валеру с Лидой, но это не во власти и высших сил. В том, что они есть, я не сомневался.

— Высшие силы существуют, — кивнул Валера. — Кто, как не они, заставил тебя писать по-белорусски? Ты еще не забыл, что начинал с «Юности»?

Я этого не забыл. И начинал я действительно с рассказа на русском языке, который я послал по почте в журнал «Юность».

4

Рассказ назывался «Третий круг». В нем я рассказал о турнире по вольной борьбе, которой занимался все студенческие годы. И в этой борьбе я добился некоторых успехов.

Все началось в длинном коридоре главного корпуса университета. Я бежал по нему, чтобы записаться в секцию по настольному теннису. Мне казалось, что именно в этом виде спорта меня ждут лавры победителя.

В Новогрудке, где я заканчивал школу, существовала секция борьбы, и в ней занимались многие мои знакомые. Всех их издали можно было узнать по походке. Как только тебе встречался парень с оттопыренными руками и мощным затылком, не говоря уж о поломанных ушах, можно было не сомневаться, что это борец. Правда, многие из них казались мне излишне тяжеловесными и даже неуклюжими.

Мы с Саней Сварцевичем играли в настольный теннис. Саня ходил еще и в секцию легкой атлетики, однако это не меняло дела. Единственным достойным внимания видом спорта был настольный теннис.

— Все эти борцы в математике полные нули, — говорил Саня. — Даже ты больше их знаешь.

Я отмалчивался. Математика находилась далеко за гранью моих возможностей. Утешало только то, что я не собирался поступать на физмат.

— Мы и в борцы не пойдем, — хлопал меня по плечу Саня. — В настольном теннисе бицепсы не нужны. У тебя хороший удар слева.

Слева так слева. Мне, правда, казалось, что я лучше бью ракеткой справа.

И вот я мчался по коридору университета, и вдруг меня цапнул за руку солидный мужчина в спортивном костюме с надписью «СССР». Тогда в этих костюмах ходили единицы.

— Куда? — спросил мужчина.

— В настольный теннис, — попытался я вырваться.

— В теннис? — удивился тот. — Ты готовый мухач, а не теннисист. Пойдем со мной.

Он привел меня в зал для борьбы, и я начал учить броски, зацепы и подхваты. Оказалось, именно этого не хватает первокурснику, чтобы стать человеком.

Не знаю, от чего зависят взлеты и падения людей, однако на первых же соревнованиях я занял второе место. А это было ни больше ни меньше как первенство Минска. И пошло-поехало, на втором курсе я уже был кандидатом в мастера спорта, тренировался в обществе «Трудовые резервы» и получал ежемесячно тридцать рублей инструкторских. Это была хорошая добавка к стипендии.

Рассказ про борьбу, который я написал на втором курсе, можно было отправить только в один журнал — «Юность». Журналов было много, однако студенты читали только его.

Своими литературными планами я в то время делился с Александром Кротовым. Он преподавал на филфаке болгарский язык, писал стихи и как никто другой подходил на роль наставника. Его интересовала поэзия, меня проза, мы друг другу не мешали.

— Ну как? — с надеждой смотрел на меня Александр Владимирович, когда я возвращал ему папку с его стихами.

— Нормально, — отводил я глаза. — Вот здесь хорошо и здесь…

Я показывал строки, которые мне понравились. Хотя на самом деле все его стихи были одинаковы. А точнее, никакие. Тогда все восхищались стихами Арсения Тарковского, и Кротов писал под него. Сказать, что они плохие, я не мог. Получалось, что и Тарковский ничего не стоит. А кинофильм «Зеркало» со стихами Тарковского за кадром смотрели все, от физиков до лириков.

О моих рассказах Кротов тоже отзывался невразумительно.

— Слово «все» по десять раз на одной странице попадается, — сказал он. — А так ничего.

Как рецензенты мы были одного уровня, мне это нравилось.

Отпечатать мой рассказ на машинке взялась мама Толи Козловского, он учился на курс старше меня.

— Мама в Совете министров работает, — сказал Толя.

— Министром?! — удивился я.

— Заведующей машбюро.

Эта должность тоже была чересчур высока для моего рассказа, но выхода у меня не было.

— Пусть печатает, — вздохнул я.

— Почерк мелкий, но разобрать можно, — сказала Галина Николаевна, мама Толи, отдавая мне стопку бумаг. — В следующий раз старайся писать разборчиво.

Она была высокая, представительная женщина, настоящая заведующая. И она знала, что следующий раз у меня будет.

— Ну и как он? — спросил я.

— Кто? — посмотрела на меня, подняв одну бровь, Галина Николаевна.

— Рассказ.

— А мы, когда печатаем, в смысл не вникаем. Профессиональная привычка. О чем там у тебя?

— Про борьбу.

Я вдруг понял, что мой рассказ ничего не стоит.

— Какую борьбу? — У Галины Николаевны на лоб заехали уже две брови.