Александр Кожедуб – Портрет (страница 2)

Колас на стене улыбнулся. Настроение у него улучшилось.

— Ну, я слушаю, — сказала Лида. Она щелкнула языком.

Я знал, что она щелкает только тогда, когда чем-то недовольна. Сейчас она просто злилась.

— Приеду с совещания, обязательно расскажу, — пообещал я. — Если в живых останусь.

— Что это ты сегодня такой напуганный? — удивилась Зина. — Директор обругал?

— Да нет, — пожал я плечами, — уговаривал, чтобы садился писать диссертацию. Вот ты пишешь?

— Только этого мне не хватает! — махнула рукой Зина. — То дочка заболеет, то мужик запьет. Сами пишите свои диссертации.

— И напишем, — сказала Валя.

— Тебе хорошо, ты местная, — подперла рукой голову Лариса. — А о чем я буду писать, если в России школу заканчивала? Лидка, ты белорусский язык в школе учила?

— Учила, — хмыкнула Лида. — Но на совещания меня не посылают.

Девушки засмеялись.

«А сама, между прочим, внучка белорусского писателя, — подумал я. — Почему внучки не хотят говорить на белорусском?»

— Потому, — сказала Лида. — Ну и о чем твой рассказ? — Она снова щелкнула языком.

— О чем надо, — вздохнул я. — Вчера в магазине «Варну» продавали.

— А давайте выпьем «Варны»! — оживилась Лариса. — Надо ведь как-то настроение поднять.

— Давайте, — поддержала ее Зина. — Не одним мужикам с работы под мухой приходить.

Мы скинулись, и я пошел в магазин за вином. Начальство Института языкознания, слава богу, сидело в старом корпусе академии, двумя этажами выше, и контролировать сотрудников ему было трудно. А наш мемориальный кабинет и вовсе был на выселках, в самом конце длинного коридора на втором этаже. И большинство кабинетов в этом коридоре занимал Институт искусствоведения, этнографии и фольклора. Когда-то я, между прочим, мечтал об этом институте. А теперь прохожу мимо дверей его кабинетов, даже не читая, что на табличках написано.

«Это уже гордыня, — оборвал я себя. — Один из самых больших грехов».

Я увидел Валеру Дубко, своего бывшего однокурсника, а теперь коллегу по институту. Благодаря ему я сюда и попал.

— Тоже в магазин? — спросил я.

— Какой магазин? — удивился Валера. — Иду балерину фотографировать.

— Какую балерину?

Мы удивлялись строго поочередно, это началось у нас еще в студенчестве. Позже я понял, что мы с Валерой абсолютно разные люди, потому никогда и не ссорились между собой.

— Приму-балерину нашего театра, — подкрутил ус Валера. — Ходишь в театр оперы и балета?

— Нет, — сказал я. — Мне только балерин не хватает.

У Валеры были усы как у западноукраинского парубка, я ему завидовал. Собственно, завидовал я не только усам Валеры, но и многому другому. Как мне казалось, он всегда шел на полшага, а то и на целый шаг впереди меня. Вот и балерина, извините, прима-балерина.

Фотографирование было хобби Валеры. А может, и смысл жизни. Разве это можно сравнить с моими хобби? Рыбалка, баскетбол раз в неделю, девушки…

— Жениться не собираешься? — хмыкнул Валера.

Ну да, хорошо зная все мои мозоли, наступает на самую любимую.

— Завтра, — тоже хмыкнул я, — или послезавтра.

— И правильно, — вскинул на плечо тяжелую сумку с фото-принадлежностями Валера, — жениться надо в последнюю очередь.

Сам он женился первым из моих однокурсников, уже растит дочку. Точнее, растит Наталья, тоже моя однокурсница, Валера снимает.

— Как жена? — спросил я.

— Нормально, — пожал плечами Валера. — Верка заболела. Но уже выздоровела. Слышал, Крокодил развелся?

Крокодил был третий в нашей компании. Но я с ним разошелся еще студентом. А Валера, видимо, поддерживает связь.

— Иногда перезваниваемся, — сказал Валера. — У крокодилов другая жизнь, далекая от нашей.

Тут я с ним согласился. Мы с Валерой в языковедческом институте, Крокодил — в педагогическом: все-таки его тесть доктор филологических наук. Но вот ведь разводится…

— Скоро выгонят оттуда, — кивнул Валера. — Крокодилы подолгу на одном месте не сидят.

— Жертву выслеживают, — засмеялся я. — Видимо, уже кого-то приметил.

— У земноводных зрение не такое, как у нас. Они видят не то и не так. Крокодилы, кстати, земноводные?

Я этого не знал.

— Ничего, — утешил меня Валера. — Можно в энциклопедии прочитать. Ну, я пошел на троллейбус.

Наши с Валерой дороги тоже расходятся. Я в магазин, он на троллейбус. Однако через день-два мы обязательно встретимся.

3

В двенадцатом номере «Маладосці» вышел мой рассказ «В конце лета». Этого момента я ждал полгода, если не больше. По меркам журнала рассказ был великоват и из-за этого никак не становился в номер.

— Не хочу сокращать, — сказал мне заведующий отделом прозы Максим Петрович Дашкевич, которого все звали Дедом. — Легко читается, а это не так часто бывает. Потерпите.

И я терпел до двенадцатого номера. Меня, конечно, утешало, что рассказ похвалил сам Дед. Видимо, что-то в нем все же было.

Мне самому больше других нравились рассказы Владимира Короткевича, да и не только рассказы. В девятом классе мне в руки попал его роман «Колосья под серпом твоим», и я твердо решил писать как Короткевич. До сих пор, как и большинство моих одноклассников, я восхищался Ремарком.

— Давай напишем своих «Трех товарищей», — предложил как-то Саня Сварцевич, с которым я сидел за одной партой.

— Можно, — согласился я. — Только у нас такой машины, как в романе, нет. Девушки тоже не подходят. Там же немки.

Саня вынужден был со мной согласиться. Мало того, что героиня романа Ремарка была немка, она еще и неизлечимо больная. Наши новогрудские девчата на больных не походили. Наоборот, от их бюстов и бедер невозможно было отвести глаза, когда на Свитязи мы с ними купались или играли в волейбол.

— Ты с Томкой уже целовался? — спросил Саня.

— Один раз, — пробормотал я, краснея.

— Об этом и надо написать, — сказал Саня.

Я подумал, что из него получился бы хороший литературный критик.

— Нет, — помотал головой Саня. — Я в физико-математической школе учусь.

Он на самом деле учился в заочной физико-математической школе Московского государственного университета. Оттуда ему присылали стопки бумаг с задачами, от одного вида которых мне становилось плохо. Саня удовлетворенно усмехался. Мне казалось, что в этой школе он учится только ради того, чтобы испортить мне настроение.

— Не только тебе, — сказал Саня. — Верка тоже за сердце хватается.

Вера Пеплова была самая красивая в нашем классе девочка. И я ни разу не видел, чтобы она хваталась за сердце.

Но и Саня, и Вера жили сейчас своей жизнью, о которой я мало что знал. Саня окончил Киевский институт инженеров гражданской авиации, Вера уехала к родственникам куда-то в Россию. Была она дочка военного, что служил в одной из многочисленных частей, разбросанных по Белоруссии.

А я сижу в мемориальном кабинете Якуба Коласа и расписываю карточки для словаря языка нашего классика. Кстати, он мне тоже нравился, особенно «На росстанях». Хотя и рассказы у него были прекрасные. В мировой литературе он занимал достойное место, мне было приятно об этом думать.

— Значит, решил увольняться из института? — спросила Лида, собираясь уходить домой.

Обычно мы с ней задерживались после работы, однако сегодня она была не в настроении. Это было понятно по тому, с каким раздражением она бросала в сумочку зеркальце, помаду, тени и прочую ерунду.

— Увольняться? — удивился я. — С чего ты взяла?

Она грохнула дверью и пропала. Я в недоумении посмотрел ей вслед. Во-первых, я действительно никуда не собирался уходить. Даже мыслей таких не было. Хотя…