Александр Косарев – Цикл рассказов: На Грани Вечности. Точка . Меркаба Тысячегранника: Исповедь Геометра. Книга первая: Вхождение. (страница 1)
Цикл рассказов: На Грани Вечности. Точка . Меркаба Тысячегранника: Исповедь Геометра. Книга первая: Вхождение.
Пролог.
Тот, кто чертил звёзды
Он сидел за столом и чертил.
Была глубокая ночь — та самая, когда город засыпает, а мысли просыпаются. За окном моросил дождь, фонари размывали свет в мокром асфальте, и вся вселенная за стеклом казалась акварелью, которую забыли убрать под стекло.
Геометр чертил тетраэдр.
Не простой — тот, что мучил его третью ночь. Четыре грани, четыре вершины, каждая со своим характером. Первая — жидкое зеркало, отражающее не лицо, а того, кто смотрит изнутри. Вторая — сеть расходящихся трещин, где каждая линия ведёт в отдельную реальность. Третья — прозрачный обсидиан с застывшими каплями жертв. Четвёртая — раскалённое метеоритное железо, покрытое рунами, которые меняются каждую секунду.
В центре — пустота. Абсолютная. Та, где тишина становится слышимой.
— Ещё один, — сказал он вслух. — Триста двадцать третий.
Геометр откинулся на спинку стула и посмотрел на стопку бумаг, покрывавшую весь стол. Триста двадцать три тетраэдра. Триста двадцать три состояния. Триста двадцать три способа быть человеком.
Книга, которую он назвал «Геометрия Вечности», была почти закончена.
Почти.
Чего-то не хватало. Какой-то последней грани, которая соединила бы всё в одно. Какой-то точки, из которой все линии расходились бы и куда все возвращались.
— Центр, — прошептал он. — Мне нужен центр.
Но центр не чертился.
Он отодвинул бумаги, встал, подошёл к окну. Дождь стекал по стеклу, искажая огни города. Геометр смотрел на эту текучую реальность и думал о том, что всё, что он видит, — тоже тетраэдр. Огромный. С вершинами в четырёх сторонах света. С центром где-то глубоко в земле или высоко в небе — он не знал.
— Где ты? — спросил он у пустоты. — Где центр всего этого?
Пустота не ответила.
Он вернулся к столу, долго сидел неподвижно, глядя на недорисованный чертёж. Потом взял карандаш, вывел в центре листа маленькую точку и написал рядом:
«Здесь может быть всё. Или ничего. Я не знаю.»
Закрыл тетрадь, погасил свет и лёг в постель.
Дождь за окном всё шёл. Геометр закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.
Он не знал, что точка на листе начала пульсировать.
Он не знал, что из неё уже тянутся тонкие лучи света, касаясь бумаги, стола, пола, стен.
Он спал.
А мир вокруг него менялся.
Отражения момента.
Первое Мерцание Реальности.
Тот, кто чертил звёзды
Он сидел за столом и чертил.
Была глубокая ночь — та самая, когда город засыпает, а мысли просыпаются. За окном моросил дождь, фонари размывали свет в мокром асфальте, и вся вселенная за стеклом казалась акварелью, которую забыли убрать под стекло.
Геометр чертил тетраэдр.
Не простой — тот, что мучил его третью ночь. Четыре грани, четыре вершины, каждая со своим характером. Первая — жидкое зеркало, отражающее не лицо, а того, кто смотрит изнутри. Вторая — сеть расходящихся трещин, где каждая линия ведёт в отдельную реальность. Третья — прозрачный обсидиан с застывшими каплями жертв. Четвёртая — раскалённое метеоритное железо, покрытое рунами, которые меняются каждую секунду.
В центре — пустота. Абсолютная. Та, где тишина становится слышимой.
— Ещё один, — сказал он вслух. — Триста двадцать третий.
Геометр откинулся на спинку стула и посмотрел на стопку бумаг, покрывавшую весь стол. Триста двадцать три тетраэдра. Триста двадцать три состояния. Триста двадцать три способа быть человеком.
Книга, которую он назвал «Геометрия Вечности», была почти закончена.
Почти.
Чего-то не хватало. Какой-то последней грани, которая соединила бы всё в одно. Какой-то точки, из которой все линии расходились бы и куда все возвращались.
— Центр, — прошептал он. — Мне нужен центр.
Но центр не чертился.
Он отодвинул бумаги, встал, подошёл к окну. Дождь стекал по стеклу, искажая огни города. Геометр смотрел на эту текучую реальность и думал о том, что всё, что он видит, — тоже тетраэдр. Огромный. С вершинами в четырёх сторонах света. С центром где-то глубоко в земле или высоко в небе — он не знал.
— Где ты? — спросил он у пустоты. — Где центр всего этого?
Пустота не ответила.
Он вернулся к столу, сел, взял карандаш. Рука сама потянулась к чистому листу.
И вдруг остановилась.
Потому что лист не был чистым.
На нём уже что-то было.
Четыре точки, соединённые линиями. Идеальный тетраэдр. Такой, какой он собирался начертить.
Но он его не чертил.
— Это ты? — спросил Геометр у ночи. — Это игра такая?
Ночь молчала.
Он взял лист, поднёс к свету. Линии были ровными, уверенными — как будто их начертила рука мастера. Но главное — в центре тетраэдра пульсировала точка. Чёрная. Абсолютно чёрная. Такая чёрная, что, казалось, в неё можно провалиться.
— Что это? — прошептал он.
И тогда точка ответила.
Не голосом — движением. Она качнулась — и из неё, как из двери, вышел свет. Сначала тонкий луч, потом поток, потом целая река.
Река света вылилась из точки на лист, с листа — на стол, со стола — на пол, с пола — на стены.
Геометр зажмурился.
Когда открыл глаза, комната изменилась.
Она больше не была прямоугольной.
Четыре стены сходились под невозможными углами. Четыре вершины светились каждая своим светом. Пол пульсировал мягким сиянием. Потолок терялся в вышине.
А в центре, там, где только что стоял стол, теперь висела точка.
Та самая. Чёрная. Абсолютная. Живая.
— Добро пожаловать домой, — сказал голос.
Геометр обернулся.