Александр Кормашов – Комбыгхатор, или Когда люди покинули Землю (страница 29)

«Вы знаете, нам надо домой», – проговорила я, когда мы допили кофе.

«Домой», – сказал он.

Я уже привыкла к тому, что он повторяет последнее слово, мое или Лизино, но сейчас он вдруг замолчал, и «домой» повисло в воздухе, как топор.

Лиза пошутила, что он говорит, как инопланетянин,.

«Ну, что вы, – проговорил он. – Не думайте обо мне настолько уж хорошо».

Он встал и начал собирать кофейные чашки. Лиза бросилась помогать. Две чашки они разбили. С кухни доносились их голоса, но я не вслушивалась. На письменном столе лежали листы бумаги, одни чистые, исписанные и исчерканные. Ещё лежали тетрадь и альбом – из тех альбомов для рисования, какие мы приносили в школу. Альбом был сильно потрепан, обложка круто оттопырилась вверх, и оттого казалось, что альбом наполовину открыт. На первой странице я увидела карту Луны.

Я видела множество карт Луны, но все они были обычные. Я сказала, обычные, потому что наш глаз не видит на них никаких искажений. Хотя они есть. Например, все те очертания, которым не повезло находиться внизу или вверху карты, всегда растянуты вширь. Тут действует закон отображения поверхности шара на плоскость. Из-за этого, например, получается, что река Полюсна даже в самых узких своих верховьях столь же широка, как и здесь, когда течет через город, а то болотное озерцо, из которого она вытекает, вообще не имеет границ, потому что законы проекции разворачивают его в северный полярный океан.

Другая карта состояла из двух полушарий, и в ней я узнала глобус уезда. Или глобус Луны, поскольку уезды отменены. Я знаю, что глобус Луны не бывает в свободной продаже, и подумала, что этот мужчина художник-любитель и рисует для себя. Старшее поколение все еще про себя верит, что Луна находится на Земле. Их можно понять. Им трудно говорить «луна-матушка» и хоронить себя в лунном грунте. На лекциях нам объясняют, что это у них генетическое. Их слишком долго пугали исторической безопасностью, потом туманили мозги исторической фантастикой, и сейчас они просто не верят, что история может быть необходимой наукой.

Карты в альбоме еще не кончились, как тут в кабинет прискакала Лиза – в фартуке и с тряпкой в руках. Увидев меня, она закричала: «Нельзя трогать не свои вещи!» – а после даже не улыбнулась. Лиза вытерла журнальный столик и еще раз оглянулась на меня из дверей. Я думала, что она извинится, но она только посмотрела.

Дождавшись, когда она уйдет, я закрыла альбом. Потом походила по кабинету. Подождала. В кухне было тихо. В квартире и во всем доме стояла неприятная тишина. Я снова взяла тот стул, на котором сидела, когда пили кофе, подставила его к журнальному столику. Села. Справа от меня было кресло, в котором сидел мужчина. Слева – Лизка.

Глупая Лизка. Я поняла, какая же она глупая еще в первый день. Когда мы с ней познакомились. Она сидела на кровати и красила на ногах ногти. Я сказала, что у нее красивые ногти. «Да, – сказала она и вытянула всю ногу. – И длинные. Как у пианистки». В этом вся Лизка. Из-за этого ей прощается многое.

Я так и сидела. Сидела одна перед чистым и пустым столиком. И только боялась, что они меня позовут, а я не успею встать. Или вдруг они входят, а я сижу.

Но никто не вошел. Я слышала, как они вышли в коридор и стали кормить Комбыгхатора. Я пошла туда.

Он начал есть, еще лежа на боку и вылакивая еду из плоской неглубокой тарелки, но потом ему помогли разобраться с лапами, и он смог лежать прямо. Но всё равно приходилось придерживать. Еда была бедная, какая-то невнятная кашица, но он ел ее с жадностью, и при каждом глотании его острая, почти птичья, грудина гулко стукала о пол. Каши было немного. Съев, собака снова опрокинулась на бок и вылизала тарелку снизу. Тарелка под языком прокручивалась и с каждым разом отъезжала все дальше. Потом Комбыгхатор вздохнул и закрыл глаза. Следующего вдоха мы ждали, казалось, вечность.

Покормив собаку, мужчина начал одеваться, стали одеваться и мы. Он не просил, а мы не напрашивались, и все же так получилось, что через пять или десять минут мы все сидели в машине. Он за рулем, Лиза рядом с ним, я – на заднем сиденье, держа на коленях голову лежащего Комбыгхатора. Пес был тяжелый и, когда машина неожиданно тормозила, все время норовил упасть на пол.

В машине с мужчиной произошла перемена. До этого он казался вполне сдержанным человеком, но когда включил скорость и выжал сцепление, с ним что-то произошло. Я сама садилась за руль и знаю, как это бывает с иными людьми. Машина рванула с места, как на гонках на выживание.

Через минуту я потребовала меня высадить, он вежливо извинился, но медленнее от этого не поехал, зато стал останавливаться на светофорах. Это тоже было нехорошо, потому что он тормозил слишком резко, как при аварии, с визгом тормозов и клевком носом, но, главное, он не предупреждал, когда будет останавливаться, а когда нет. Я видела, что Лизу тоже мутит. Она улыбалась и в чем-то поддакивала ему через силу.

Мужчина сказал, что мы едем к одному человеку, который принимает животных у себя дома. Я решила, что это ветеринар, и мне почему-то показалось, что он должен собаке сделать какой-то укол, от которого Комбыгхатор уснет и уже не проснется. Почему-то мне так казалось. Собаке тоже было тревожно. Ей тоже ничего заранее не сказали.

Лиза вскрикнула, когда мы вылетели на площадь. Она увидела статую Комбыгхатора и попросила ехать чуть-чуть не так быстро. Статуя оставалась по-прежнему неоткрытой. Брезент накрывал ее вместе с постаментом и одним краем свисал почти до самой земли. Наверно, за этот край сегодня и предполагалось тянуть.

От площади за нами увязалась машина с синей мигалкой, но быстро потерялась на поворотах.

Вскоре мы выскочили за город и быстро понеслись по шоссе. Потом какое-то время мы ехали лесом, внутри освещенной фарами колоннады деревьев, и вдруг свернули на боковую дорогу. Нас сильно трясло и кидало из стороны в сторону, а потом машина остановилась.

«Приехали, – сказал мужчина. – Выгружайтесь».

Я выползла в темноту и оттащилась подальше от света фар. Мне было плохо, так плохо, что я даже не боялась уйти в темноту. А потом долго потом стыдилась вернуться обратно. Хотя, может быть и недолго. Но достаточно долго, чтобы спуститься к реке и умыться. Когда я вернулась к машине, их еще не было. Лизе, я думаю, тоже хотелось побыть одной. Комбыгхатор лежал на заднем сиденье и смотрел сквозь стекло на звезды.

Это были какие-то дачи – несколько линий домов, смотрящих фасадами на реку. Дома стояли на большом расстоянии друг от друга и на каждом участке росли березы, сосны и ели. Их было хорошо видно, потому что над лесом уже взошла большая Земля и ярко всё освещала.

Они пришли вместе. Мужчина молча полез в машину, взял Комбыгхатора на руки и толкнул ногою калитку. Из-за деревьев не было видно, куда он идет, и мы побежали следом.

Дом был высокий, крепкий, бревенчатый, двухэтажный, сбоку от него стояла высокая, выше дома, непонятного назначения пирамида, околоченная белым, сверкающим в земном свете.

Мы были на полпути от калитки до дома, когда навстречу нам выскочил дог, очень большая и невоспитанная собака с длинным и мясистым хвостом. Дог не лаял, он радостно прыгал и рассекал своим хвостом воздух. Вот поэтому все кусты по обе стороны от дорожки были скошены, словно роторною косилкой. Вихрем на нас летели ветки и листья. Мужчина, как мог, спасал себя от хвоста, а, когда получал, то едва не ронял Комбыгхатора. Мне тоже один раз досталось, и я знала, что буду счастлива, если отделаюсь синяком. Спасение ждало за дверью.

Мы попали в дом через сад и поэтому сразу оказались в гостиной. Это же была главная комната нижнего этажа.

«Ваша дача?» – первой освоилась Лиза и пошла подыскивать себе кресло.

«Дача? – он как всегда повторил последнее слово. – Нет».

Мы с Лизой переглянулись. Это «нет» он произнес таким тоном, словно нам не по чину знать, во-первых, дача ли это, и, во-вторых, если дача, то чья. Он положил Комбыгхатора на диван и предложил сесть мне.

Вскоре на лестнице послышались шаги, и в комнату спустилась женщина в длинном домашнем халате. Она щурилась на свету, потирала мятую щеку, сказала «привет», протянула руку сначала мне, потом Лизе.

«Извините, что в таком виде. Укладывала детей, да вот сама. Заснула». – Она подавила зевок, села на диван по другую сторону Комбыгхатору и тоже принялась его гладить. Потом посмотрела на меня. – «Муж сейчас встанет. Знаете, прилег отдохнуть. Он работает по ночам», – И пальчиками прикрыла зевоту. Я не видела, чтобы она поздоровалась с мужчиной.

За большим деревенским столом мы уже одолели по порции мягкого влажного домашнего творога, политого сметаной и черничным вареньем, и уже пили чай, когда к нам спустился хозяин. Он успел только поздороваться и взяться за спинку стула. Больше он ничего не успел. Дог, который время от времени скреб дверь снаружи, отскреб ее, наконец, и радостно влетел в дом. Мне стало страшно. Я не верила, что живущие в этом доме дети могут оставаться живыми.

Потом мы попрощались с хозяйкой и пошли в пирамиду. Хозяин был никакой не ветеринар, как я думала вначале. Он был скульптор. И в пирамиде у него была скульптурная мастерская.

Будь я мужчина, я бы лучше разобралась, что это за пирамида. А так мне запомнилось только то, что она вращалась. Пирамида стояла на четырех тележках, которые ездили по круглому рельсу. И еще. Одна из ее сторон раскрывалась на две половинки, зеркальные изнутри. И вот этой своей распахнутой стороной пирамида постоянно следила то за Солнцем, то за Землей. Сейчас, естественно, за Землей, и всё пространство внутри было залито ровным холодным светом. Свет стекал по наклонным стенам, проникал в самые отдаленные уголки и нигде не давал теней. Это было несколько непривычно. Так светло и так непривычно.