Александр Коннов – Симулякр (страница 6)

Ошибка проявилась не сразу. Первые несколько династий система работала как часы. Фараоны-аватары послушно исполняли свои роли. Жрецы исправно собирали данные. Пирамиды исправно транслировали сигнал. Но чем больше становилась сеть, тем больше ресурсов она требовала. Строительство пирамид пожирало колоссальное количество труда и материалов. Содержание жреческой бюрократии — ещё больше. Налоги росли. Свободное население нищало. Рабов становилось всё больше, но рабский труд менее эффективен, чем труд свободного.

К концу Древнего царства мы уже фиксировали первые «баги». Номархи, правители провинций, начали саботировать указания центра. Они строили собственные гробницы, собственные маленькие пирамидки, создавали помехи в сети. Представьте себе, что у вас дома сосед поставил Wi-Fi-роутер на ту же частоту, что и ваш. Сигнал начинает сбоить. Именно это происходило в Египте накануне Первого переходного периода.

Центральный ретранслятор — Великая пирамида Хеопса — был построен с таким расчётом, чтобы заглушить все провинциальные передатчики. Она была самой высокой, самой мощной, самой дорогой. Её возведение длилось двадцать лет, на стройке было занято, по разным оценкам, от двадцати до ста тысяч человек. И она действительно работала — какое-то время. Но цена вопроса оказалась запредельной. Страна была истощена. И когда сигнал всё-таки дал сбой — а он дал сбой, потому что никакая система не может работать вечно без апдейта, — начался хаос.

Этот хаос египтологи называют Первым переходным периодом. Голод, гражданские войны, распад страны на враждующие номы. В наших хрониках это описано сухо: «Сеть не справилась с нагрузкой. Проект Египет переведён в режим ожидания. Ждём перезагрузки».

Перезагрузка наступила с приходом Среднего царства. Но тогда мы уже поняли: пирамиды слишком заметны. Слишком дороги. Слишком уязвимы. Следующую версию ретрансляторов мы будем строить под землёй. Так появятся Долина Царей и заупокойные храмы. Но это уже совсем другая история.

Я оторвал взгляд от стакана и посмотрел на часы. Прошло всего полчаса с момента запуска протокола «Релиз». Мир за окном всё ещё стоял, но в нём появилась какая-то новая прозрачность, словно кто-то медленно уменьшал непрозрачность слоя реальности в фотошопе. Я чувствовал, как сознание начинает расползаться по сети, как мои мысли смешиваются с мыслями других Архитекторов — тех, кто жил до меня и тех, кто будет жить после.

Имхотеп сейчас был где-то здесь. Его сознание, заархивированное четыре с половиной тысячи лет назад, загружалось в общий банк памяти. Я почти слышал его голос — сухой, как песок Саккары, точный, как расчёт угла наклона грани.

— Ты думаешь, у тебя получится то, что не получилось у меня? — спрашивал он беззвучно. — Ты думаешь, твой цифровой рай устоит там, где рухнула моя каменная сеть?

— У меня более совершенное железо, — отвечал я ему мысленно. — У меня кремний, а не известняк. У меня спутники, а не звёзды.

— Железо не имеет значения, — смеялся Имхотеп из глубины времён. — Имеет значение софт. А софт всё тот же. Люди всё те же. Им нужен хлеб. Им нужны зрелища. Им нужен кто-то, кто скажет им, что они не просто мясо. Ты дашь им это, Никодим-17. Но сможешь ли ты удержать?

Я не ответил. Я никогда не отвечаю тем, кто задаёт правильные вопросы.

Вместо этого я допил коктейль, бросил на стол горсть кредитных чипов — настоящих, физических, которые ещё имели хождение в некоторых секторах, — и вышел из бара в неоновую ночь. Где-то далеко, на краю сознания, пульсировал красный огонёк маяка. Он мигал ровно, ритмично, как сердце мумии в саркофаге Великой пирамиды.

Система работала.

Глава 3. Хаммурапи.

Горе тем, которые постановляют несправедливые законы и пишут жестокие решения, что бы устранить бедных от правосудия и похитить права у малосильных из народа Моего.

— Ты опоздал.

Голос раздался откуда-то слева, из густой тени между двумя колоннами, и я вздрогнул. Бар «Последнее пристанище» остался позади, его неоновая вывеска ещё мерцала в зеркале заднего вида моего сознания, а тело уже перемещалось по мокрому от дождя тротуару прочь, в лабиринт переулков Московского Сити. Глупо было думать, что в ночь Запуска я останусь один.

— Я не опоздал, — ответил я, не оборачиваясь. — Я пришёл ровно тогда, когда должен был прийти. Просто твой хронометр спешит. Как всегда.

Из тени выступила фигура. Высокий, сутулый, в длинном плаще из материала, который не отражал свет, а поглощал его — такие ткани носили только Архитекторы старой школы, те, кто ещё помнил первую инкарнацию. Лицо его было скрыто капюшоном, но я знал, что под капюшоном — глаза разного цвета. Один серый, как воды Евфрата в сезон разлива. Другой золотистый, как песок пустыни, в которой он когда-то умер.

— Дебаггер, — произнёс я, и это имя прозвучало как пароль.

— Никодим-17, — ответил он с лёгким поклоном. — Ты читал мои таблички. Это приятно. Обычно вы, молодые, дальше Вия и Шиммера не заглядываете.

Мы пошли рядом. Его шаги по асфальту не издавали звука. Мои — издавали. Я чувствовал себя неуклюжим школьником, которого ведёт на экзамен древний профессор, вышедший из склепа специально ради этого случая.

— Ты хочешь поговорить о Хаммурапи, — сказал Дебаггер. Это был не вопрос.

— Хочу. Ты же знаешь, я сейчас прохожу всю Прошивку. Перед Запуском полагается пересмотреть исходный код.

— И ты решил, что Вавилон — это исходный код? — он усмехнулся. Усмешка была сухой, как треск ломающейся глиняной таблички. — Лестно. Я всегда считал, что мой шумерский эксперимент был лишь прелюдией. Но ты прав. То, что случилось в Вавилоне, было первым настоящим юзер-агриментом.

— Именно об этом я и хочу поговорить.

Мы вышли на набережную. Канал имени Москвы, теперь заключённый в гранит и подсвеченный холодным голубым светом, напоминал о других каналах — тех, что прорезали Месопотамскую низменность три тысячи лет назад. В воздухе пахло озоном и рыбой.

— Тогда слушай, — сказал Дебаггер. — И не перебивай. У нас мало времени. Твой Запуск уже начался, и скоро ты перестанешь различать, где история, а где — настоящий момент.

Он остановился, опершись на парапет набережной.

— Вавилон, 1750-й год до вашей так называемой новой эры. Хотя какая разница, какую эру считать новой? Все эры придуманы нами. Так вот, Вавилон. Город, который мы, Архитекторы, называли Бета-столицей. После того как египетский проект показал свою ограниченность, мы поняли: нужна другая модель. Пирамиды слишком неповоротливы. Нужно что-то гибкое. Что-то, что можно вшить не в камень, а в мозг. И мы придумали Закон.

— Но законы существовали и раньше, — возразил я. — В Шумере были таблички с правилами. В Египте была Маат — богиня истины и порядка.

— Правила, — он выплюнул это слово, как косточку от маслины. — Правила — это не Закон. Правила говорят: «Не убий, потому что так велели боги». Закон говорит: «Если ты убьёшь, тебе выколют глаз». Понимаешь разницу? Правила апеллируют к совести. Закон — к страху. Правила — это просьба. Закон — это алгоритм.

Он достал из складок плаща небольшой предмет. Я пригляделся. Это была табличка. Самая обычная глиняная табличка, обожжённая до кирпичного цвета, испещрённая клинописью. Но я знал, что это не реплика. От неё веяло временем, как от открытой могилы.

— Вот она. Одна из копий Кодекса Хаммурапи. Не та, что стоит в Лувре — та, разумеется, фальшивка, подсунутая археологам. А эта — настоящая. Написанная рукой самого Энметены.

— Энметены? — переспросил я. — Разве Хаммурапи не...

— Хаммурапи! — Дебаггер расхохотался, и его смех эхом прокатился над каналом, вспугнув стаю кибер-голубей, ночевавших под мостом. — Хаммурапи был толстым, ленивым, недалёким царьком, который больше всего на свете любил жареную баранину и молоденьких наложниц. Он не написал ни строчки из того, что ему приписывают. Всё сделал Энметена. Мой ученик. Мой лучший ученик, пока он не... Впрочем, это другая история.

— Энметена, — повторил я, пробуя имя на вкус. — В семейных хрониках это имя почти не встречается.

— Потому что Совет вычеркнул его после того, что случилось в Ассирии. Но в Вавилоне он был звездой. Он пришёл ко мне ещё мальчишкой, в Шумере. Я тогда уже был стар, устал, разочарован. Я научил его всему, что знал сам. И он превзошёл меня. Он понял то, чего не понял я: люди не хотят свободы. Они хотят понятных правил. Им всё равно, кто напишет эти правила — бог, царь или компьютер. Главное, чтобы правила были чёткими, как клинописный знак, и неотвратимыми, как разлив Тигра весной.

Дебаггер протянул мне табличку. Я взял её. Она была тяжёлой — тяжелее, чем должна быть глина такого размера.

— Осторожно, — предостерёг он. — Внутри — свинцовая сердцевина. Энметена любил, чтобы документы имели вес. В прямом и переносном смысле.

Я провёл пальцами по клинописи. Знаки были выдавлены с удивительной чёткостью, с математической точностью. Ни одного лишнего штриха. Ни одной ошибки.

— Что здесь написано?

— Первые пятнадцать параграфов. Хочешь, переведу?

— Ты знаешь аккадский?

— Я знаю все языки, на которых когда-либо писали Архитекторы. А ты разве нет?

Я промолчал. Мой аккадский был на уровне «прочесть со словарём». В конце концов, я специализировался на Новом времени.