Александр Коннов – Симулякр (страница 7)
— Параграф первый, — начал Дебаггер нараспев, и его голос вдруг приобрёл ту особенную, гортанную ритмику, какой, должно быть, говорили жрецы Вавилона три тысячи лет назад. — «Если человек обвинит другого человека в убийстве, но не докажет этого, обвинитель должен быть казнён».
— Казнён за ложное обвинение? — уточнил я.
— Да. Но смотри глубже. Это не про справедливость. Это про стабильность системы. Ложное обвинение — это фальшивый сигнал. Шум. Помеха. Мы не можем допустить, чтобы шум засорял сеть. Поэтому мы вводим жёсткое правило: каждый, кто генерирует сигнал, отвечает за его истинность. Если ошибся — твой сигнал аннулируется вместе с тобой.
Он перевернул воображаемую страницу.
— Параграф второй. «Если человек обвинит другого человека в колдовстве, но не докажет этого, обвинённый должен пойти к Реке и броситься в неё. Если Река унесёт его, обвинитель получает его дом. Если Река вынесет его на берег, обвинитель должен быть казнён, а обвинённый получает дом обвинителя».
— Ордалия, — сказал я. — Испытание водой. Типичное средневековое суеверие.
— Суеверие? — Дебаггер улыбнулся. — Ты действительно так думаешь? А кто, по-твоему, решал, унесёт Река обвинённого или нет?
Я помолчал.
— Архитекторы?
— Разумеется. Под водой сидел человек из нашей Сети. Он держал обвинённого под водой ровно столько, сколько требовалось. Если входящий сигнал — «жрец недоволен, обвинённого нужно убрать» — он его топил. Если сигнал другой — «обвинитель перешёл границы, убрать его» — он выталкивал обвинённого на берег. Народ видел чудо. Волю богов. На самом деле это была техническая процедура. Ручное управление реальностью.
— Но это же... нечестно, — выдавил я.
— Нечестно? — Дебаггер резко повернулся ко мне, и его разноцветные глаза вспыхнули в темноте. — А что такое честность? Это абстракция. Мы, Архитекторы, не имеем права на абстракции. Мы оперируем только функциональностью. Если для стабильности системы нужно убрать одного человека и наградить другого — мы сделаем это, независимо от того, кто из них прав. Правда — это то, что полезно Системе. Всё остальное — поэзия.
Он снова отвернулся к каналу.
— Но вернёмся к Энметене. Он был гением систематизации. Он взял разрозненные шумерские, аккадские, эламские обычаи и сплавил их в единый кодекс. 282 параграфа. Это была не просто книга законов. Это была первая в истории полноценная операционная система человеческого поведения. Каждый поступок получал свой код. Каждое преступление — свой чётко определённый баг-репорт и свой фикс.
— Око за око, — процитировал я.
— Да, это самый известный параграф. 196-й. «Если человек выколол глаз сыну человека, должны выколоть глаз ему». Но ты понимаешь, что это означает на самом деле?
— Принцип талиона. Равное возмездие.
— Это поверхностное понимание. На самом деле это автоматизация правосудия. Раньше, до Кодекса, если один человек выкалывал глаз другому, пострадавший шёл к старейшине, старейшина думал, советовался с духами, назначал какое-то наказание — штраф, изгнание, иногда казнь. Это был субъективный процесс. Зависящий от личности судьи, от настроения, от взятки. Энметена убрал субъективность. Он создал алгоритм, который работал без участия человека. Выколол глаз — лишишься глаза. Ударил отца — отрубят руку. Украл — возместят в десятикратном размере. Никаких размышлений. Никакой свободы воли для судьи. Только исполнение кода.
Он помолчал.
— Это был колоссальный шаг вперёд. От Шумера к Вавилону мы перешли от ручного управления к автоматическому. Ты, Никодим-17, должен оценить иронию. Вы, современные Архитекторы, гордитесь своей автоматизацией, своими нейросетями, своими алгоритмами, которым не нужен человек. А мы сделали то же самое на три с половиной тысячи лет раньше. Только вместо кремния у нас была глина, а вместо процессоров — жрецы. Но принцип тот же.
Я всё ещё держал табличку в руках. Она стала словно бы ещё тяжелее.
— Ты упомянул жрецов. Как они отреагировали на Кодекс? Ведь он лишал их власти. Раньше они судили по своему усмотрению. Теперь они должны были следовать жёсткому алгоритму.
— Превосходный вопрос, — Дебаггер кивнул. — Ты начинаешь мыслить как Архитектор. Да, жрецы были недовольны. Особенно жрецы бога Шамаша. Шамаш считался богом правосудия, и его храм был верховным судом. До Кодекса жрецы брали взятки, выносили приговоры в пользу богатых и знатных, наживались на тяжбах. Кодекс это прекратил. Но Энметена был хитёр. Он не стал навязывать Кодекс силой. Он сделал умнее.
— Что он сделал?
— Он придумал Стелу. Ты наверняка видел её изображения.
— Стела Хаммурапи. Лувр. Базальтовый столб высотой около двух метров.
— Верно. Наверху — изображение царя Хаммурапи, стоящего перед богом Шамашем, который передаёт ему символы власти. А ниже — 282 параграфа, выбитые клинописью. Красиво, правда? Но задумайся: зачем выбивать законы на каменном столбе и ставить его посреди города?
— Чтобы все могли их видеть.
— Чтобы все могли их видеть, — повторил Дебаггер. — Это был первый в истории публичный EULA. End User License Agreement. Лицензионное соглашение, которое обязан прочитать каждый пользователь. Но в том-то и шутка, что прочитать его мог далеко не каждый. Грамотность в Вавилоне была ещё ниже, чем в Шумере. Из ста человек читать умели двое, от силы трое. Так почему же мы выбили законы на камне?
Я понял.
— Чтобы никто не мог их изменить.
— Именно! — он хлопнул ладонью по парапету. — Глина — перезаписываемый носитель. Мы в Шумере использовали глину, и это позволяло нам корректировать систему на лету. Но Энметена сказал: «Система должна быть неизменной. Если пользователь будет знать, что правила можно переписать, он потеряет страх перед правилами. А страх — это главный двигатель послушания». Поэтому он выбрал базальт. Базальт не сотрёшь. Не перепишешь. Не расколешь. Закон становился вечным.
— Но законы всё равно нарушали.
— Конечно. Люди всегда нарушают законы. В этом их природа. Но суть не в том, чтобы предотвратить нарушения. Суть в том, чтобы создать видимость неотвратимости наказания. Пойми, Ник, — он повернулся ко мне всем корпусом, и его голос стал тихим и напряжённым, — тотальный контроль — это иллюзия. Мы, Архитекторы, никогда не управляли каждой секундой жизни каждого человека. Это невозможно даже с нашими ресурсами. Мы управляем восприятием. Мы создаём интерфейс, через который человек видит мир. И если интерфейс говорит ему: «За преступлением неотвратимо следует кара», он начинает верить в это. Даже если в реальности девяносто процентов преступников уходят от наказания. Главное — чтобы оставшиеся десять процентов были наказаны публично, ярко, так, чтобы все видели.
— Как в Ассирии, — сказал я. — Пирамиды из голов. Сдирание кожи.
— Об этом позже, — поморщился Дебаггер. — Энметена не был садистом. Он не любил жестокость ради жестокости. Он любил эффективность. Его Кодекс был эффективен. Он покрывал практически все аспекты жизни.
Он загибал пальцы:
— Семейное право: брак, развод, наследование, измена. Имущественное право: купля, продажа, аренда, рабы. Уголовное право: убийство, кража, нанесение телесных повреждений. Трудовое право: оплата труда наёмных работников, ответственность строителей, врачей, корабельщиков. Регулирование сельского хозяйства: аренда полей, полив, ущерб от скота. Регулирование торговли: деятельность тамкаров — торговых агентов. Регулирование долгов: проценты, залог, долговая кабала. Всё это было упаковано в 282 параграфа.
— И каждый параграф был алгоритмом, — сказал я.
— Каждый параграф был алгоритмом, — подтвердил он. — Условный оператор: «Если А, то В». Вот тебе пример. Параграф 229: «Если строитель построил дом для человека, но работа его не была хороша, и дом рухнул, и убил владельца, этот строитель должен быть казнён». Просто, понятно, безжалостно.
— А если дом убил не владельца, а его сына?
— Параграф 230: «Если дом убил сына владельца, должны убить сына строителя». Зеркальное отражение наказания. Убили твоего ребёнка — мы убьём ребёнка строителя. Какая разница, виноват ли сын строителя в том, что его отец был плохим инженером? Никакой. Но для системы важно не наказать виновного, а восстановить баланс. Снять напряжение в обществе. Семья погибшего видит, что семья строителя пострадала так же, — и удовлетворяется.
— Это чудовищно, — сказал я.
— Это работает, — ответил он. — Или ты думаешь, что ваша современная юриспруденция лучше? Вы заменили «око за око» на «деньги за око». Вместо того чтобы выкалывать глаз преступнику, вы сажаете его в тюрьму на N лет, где он сидит за счёт налогоплательщиков. И называете это прогрессом. А мы называли эффективностью.
Он отвернулся и пошёл вдоль набережной. Я последовал за ним. Мы миновали зону фонарей и вошли в полосу темноты, где светились только редкие огни ночных дронов, доставляющих кому-то пиццу.
— Хочешь узнать, как Энметена вёл переговоры с Хаммурапи?
— Хочу.
— Это было прекрасно. Хаммурапи был шестым царём Вавилонской династии. Он унаследовал небольшое царство, окружённое врагами. На севере — Ассирия. На востоке — Элам. На юге — Ларса. Вавилон был в кольце. И Хаммурапи был напуган. Он понимал, что со слабой армией и пустой казной долго не протянет.
— И тогда появился Энметена.