Александр Колючий – Завод. Скрытый дефект (страница 3)

Развернул.

Оклад: девяносто пять тысяч.

Цифра была новая. До июля у этого тела в той же графе стояло шестьдесят, и из них регулярно вычитали то за опоздание, то за брак, то по исполнительному листу.

Я смотрел на неё дольше, чем требовалось.

Не потому, что обрадовался. Радоваться там было нечему: тридцать пять тысяч разницы против четырёх миллионов мёртвых приборов и двадцати двух ненаписанных методик — так себе баланс. Просто эта цифра означала, что я больше не должен считать до получки.

Я вышел за проходную и, вместо того чтобы свернуть к остановке, пошёл в сторону рынка у платформы «Заводская».

В обувном павильоне пахло резиной и картоном. Я померил ботинки — тяжёлые, на толстой подошве, с нормальным задником, из тех, что покупают раз в три года и три года в них ходят.

Продавец назвал цену, и я не посмотрел на ценник.

Вот на этом меня и накрыло — не на расчётном листке, а здесь, у стойки с коробками. Два месяца я ел на бегу, спал по четыре часа и стоял ночами у стендов, и всё это время в голове тикал маленький счётчик, прикидывавший, хватит ли до аванса.

Сейчас он не тикнул.

Старые ботинки — разбитые, с лопнувшей по сгибу кожей, доставшиеся мне вместе с телом, — я попросил выбросить.

В общагу я добрался к девяти.

В коридоре всё так же пахло дешёвым табаком и жареной рыбой, за третьей дверью кто-то ругался с телевизором. Я открыл свою, щёлкнул выключателем и посмотрел на комнату так, будто видел её впервые.

Чистый стол. На нём — справочник по металловедению, между страницами которого лежат пятьдесят тысяч самохинских рублей. «Цешка» Ц4352 в углу. Паяльник ПСН-40. Кровать с продавленным матрасом.

И кастрюля на плите.

Я сварил пельмени, съел их прямо из кастрюли, стоя, и поставил чайник.

А потом сел за стол и открыл то, что принёс с собой в сумке: распечатку руководства по эксплуатации осциллографа — шестьсот сорок страниц, которые я сегодня утром выгрузил на заводском принтере, потратив половину месячного лимита бумаги.

Тело просило спать. Не просило даже — требовало. Восемь часов подряд, в горизонтальном положении, без будильника: за последние полгода я ни разу этого не получал и мечтал об этом примерно так же, как прежний Лёха мечтал о бутылке.

Я открыл первую страницу.

«Probe compensation and attenuation settings».

Компенсация щупа. Коэффициент деления.

Я взял карандаш и начал читать.

В одиннадцать я понял, почему сегодня утром у нас расплывалась линия: делитель на щупе стоял в положении один к одному, а прибор был настроен на один к десяти, и он честно рисовал нам то, что мы ему велели, умноженное на десять.

В час ночи я добрался до раздела про полосу пропускания и понял, что даже исправным щупом мы бы сегодня ничего не увидели: при частоте дискретизации, которая стояла в настройках по умолчанию, фронт импульса длительностью в десять наносекунд прибор просто не успевал прорисовать.

В половине третьего я нашёл главу про измерение цепей без гальванической развязки. Там, на сто девяносто четвёртой странице, чёрным по белому и с картинкой, было написано, чего нельзя делать с заземлённым осциллографом.

Ровно то, что я сделал в девять сорок утра.

Я положил карандаш и растёр ладонями лицо.

Двадцать две методики. Сорок семь позиций. Шесть, в которых я разбираюсь. Восемьдесят суток до государственных испытаний и десять — до фуры.

Один старик, читающий инструкцию со словарём Мюллера, и я — с сорока годами опыта в области, которая здесь сработала ровно настолько, чтобы я почувствовал себя уверенно и сжёг щуп.

Я подошёл к окну. Заводские трубы стояли чёрными столбами на фоне подсвеченного городом неба. Где-то там, в бывшей кладовой списанных приборов, стояло на четыре миллиона двести тысяч самого точного оборудования, которое эта площадка видела за тридцать лет.

Красивый, дорогой, совершенно бесполезный памятник. Ему не хватало одного человека, который умеет нажимать на его кнопки. И этого человека не было ни на заводе, ни в городе, ни в базе отдела кадров.

Я вернулся к столу, придвинул чистый лист и написал сверху:

«Где искать».

Строчку ниже оставил пустой.

Потом подумал и написал: «Барахолка. Платформа Заводская. Суббота».

Счётчик пошёл.

Глава 2: Радиолюбитель

Субботы я ждать не стал.

Барахолка у платформы «Заводская» в будний день выглядит как поле после уборки: половина рядов пустая, брезент свёрнут, на утоптанной земле валяются обрывки газет и пластиковые стяжки. Но те, кто здесь сидит не ради денег, а потому что больше некуда себя деть, сидят каждый день.

Дед в выцветшей кепке был на своём месте — третий ряд, у бетонного столба.

Перед ним на клеёнке лежал тот же самый товар, что и в июле: стрелочные тестеры, катушки монтажного провода, россыпь транзисторов в бумажных кулёчках, чей-то разобранный приёмник. За два месяца ничего не продалось и ничего не прибавилось.

— О, — сказал дед, поднимая на меня глаза. — Ц-четыре-три-пять-два. Как она?

Он не помнил моей фамилии и не знал, где я работаю. Он помнил прибор.

— Работает, — сказал я. — Стрелка не залипает.

— И не залипнет. Её при мне ещё делали.

Я присел на корточки у клеёнки, чтобы разговаривать на одном уровне. Есть такая порода людей, с которыми нельзя говорить сверху вниз: они закрываются мгновенно и навсегда.

— Отец, мне человек нужен.

— Какой?

— Электронщик. Настоящий. Чтобы с осциллографом на «ты», чтобы схемотехнику понимал, чтобы мог взять плату и сказать, почему она дохлая.

Дед пожевал губами и посмотрел на меня с интересом.

— В телевизионную мастерскую сходи. На Мира.

— В мастерской мне скажут, что матрица сгорела, и выкатят цену нового.

Он хмыкнул. Одобрительно.

— Понимаешь. Ну, тогда сложнее. Хороших-то не осталось, кто был — те в Екатеринбурге сидят или вообще уехали.

Он замолчал, сгребая в кучку рассыпавшиеся резисторы. Я ждал. Торопить таких людей бесполезно — он уже думал, я это видел.

— Есть тут одна, — сказал дед наконец. — Красько. Она у меня иногда детали берёт, редкие. Лампы брала, представляешь? Молодая совсем, а в лампах соображает.

— Где найти?

— Гаражи за старой котельной. Кооператив «Сигнал», там ворота такие ржавые, не промахнёшься. Гараж её — предпоследний в четвёртом ряду, у неё всегда открыто и всегда музыка играет.

Он поднял на меня выцветшие глаза.

— Только, мил человек, я тебя предупреждаю. Характер у девки — как наждак сотый номер. Она мне однажды за пятнадцать минут объяснила, почему я в своей жизни ничего не понял. И ведь права была, вот что обидно.

Гаражный кооператив «Сигнал» стоял на пустыре между старой котельной и насыпью. Два десятка рядов, ржавые железные ворота, лужи с радужными пятнами солярки, чьи-то «Жигули» на кирпичах.

Предпоследний гараж в четвёртом ряду действительно был открыт настежь.

Изнутри доносилась музыка — что-то старое, тяжёлое, с гитарой, — и тот самый запах, который я узнал бы из тысячи. Канифоль. Горячее олово. Спирт. Раскалённая изоляция, но не аварийно раскалённая, а рабочая, от паяльника.

Я остановился в воротах.

Гараж был переделан в мастерскую целиком. Вдоль стен — стеллажи, сваренные из уголка, на них в идеальном порядке стояли коробки с надписями от руки. Под потолком — три лампы дневного света. Верстак во всю торцевую стену: паяльная станция, термофен, микроскоп на штативе с кольцевой подсветкой, лабораторный блок питания с двумя стрелочными индикаторами. Слева, под брезентом, угадывался ламповый усилитель, разобранный до шасси.