Александр Колючий – Завод. Скрытый дефект (страница 5)

Я перевернул страницу.

— Плюс функциональный прогон. Подали питание, сняли параметры, сравнили с паспортными. Вот вам двадцать две методики, все по одному скелету. Работы — неделя, если вдвоём.

Я поднял глаза и наткнулся на её взгляд.

Она смотрела на меня так, как я в цеху смотрю на техкарту, подписанную человеком, который никогда не стоял у станка.

— Алексей Михайлович, — сказала она медленно. — Вы меряете корпус. А работает кристалл.

— Не понял.

— Всё вы поняли, просто вам не нравится, — она положила окурок в банку. — Вот я вам сейчас объясню, а вы решайте. Корпус микросхемы — это пластмасса и рамка выводов. Внутри неё лежит кристалл размером с гречневое зерно, и он соединён с рамкой проволочками в двадцать пять микрон. Вся ваша геометрия, вся ваша металлография, всё ваше лужение — это про пластмассу и про рамку. Про то, что снаружи.

Она взяла со стеллажа микросхему и покрутила её в пальцах.

— А брак живёт внутри. И его четыре вида, и ни один из них через микроскоп не виден. Первый — кристалл вообще не тот, какой написан на корпусе. Второй — кристалл тот, но отбракованный по параметрам на заводе-изготовителе, и его перепродали. Третий — кристалл тот и годный, но корпус набит не тем компаундом, и через год он треснет от перепада температур. Четвёртый — с ним уже кто-то работал, выпаял с чужой платы, зачистил выводы и продал как новый.

— И как это ловится?

— По электрическим параметрам под нагрузкой и по поведению на температуре, — она пожала плечами, как будто говорила очевидное. — Не по виду. По тому, как оно себя ведёт, когда его мучают. Ваш функциональный прогон при плюс двадцати двух в тёплой лаборатории покажет, что всё замечательно. А оно у вас на пяти километрах отказывает.

Я закрыл блокнот.

И вот тут, если бы я был чуть умнее — или чуть менее уверен в себе, — вся эта книга закончилась бы на второй главе.

Но я был уверен.

Потому что за сорок лет я слышал такое сто раз. Молодой специалист, у которого горят глаза, объясняет старому технологу, что тот всё делает неправильно, и почти всегда оказывается, что молодой прав в теории и не прав в жизни: его метод требует времени, которого нет, оборудования, которого нет, и людей, которых нет. А план сдавать сегодня.

Я так думал. Честно, добросовестно и совершенно спокойно.

— Резонно, — сказал я. — Только у меня восемь дней и нет ни одного прибора для того, что вы описываете. Начнём с того, что можем сделать. А параметры и температуру добавим, когда встанем на ноги.

Женя посмотрела на меня ещё секунду.

Потом отвернулась к верстаку и начала сматывать провод.

— Ясно, — сказала она.

В этом «ясно» было ровно столько, сколько я тогда расслышал. То есть ничего.

— Про оклад, — сказал я. — По штатному расписанию инженер первой категории — восемьдесят две тысячи.

Она коротко засмеялась.

— Я в гараже больше зарабатываю.

— Знаю.

— Тогда зачем мне это?

Я мог бы сказать про стабильность, соцпакет и запись в трудовой. Сказал бы — и она бы меня выставила.

— Затем, что здесь в гараже вы чините чужие телевизоры, — сказал я. — А там в ноябре на пять километров поднимется машина, в которой будет ваша подпись. И если вы что-то пропустите, она упадёт. И если вы что-то поймаете, она не упадёт.

Женя перестала сматывать провод.

— Вот на это я и купилась в прошлый раз, — сказала она, не оборачиваясь.

— Что было в прошлый раз?

— Научно-исследовательский институт, отдел надёжности, четыре года. Мне принесли протокол испытаний на подпись. В протоколе стояло, что партия прошла. А партия не прошла, я сама её гоняла, у меня журнал лежал. Мне объяснили, что сроки, что это уже согласовано наверху и что так делают все.

Она наконец повернулась.

— Я не подписала. Через три недели мне предложили уйти по соглашению сторон. Я ушла. Полтора года потом пыталась устроиться по специальности — и ни разу не дошла дальше первого разговора. У нас же отрасль маленькая, все всех знают.

Она кивнула на гараж, на стеллажи, на кота, на разобранный усилитель под брезентом.

— Вот. Теперь чиню телевизоры. Зарабатываю больше, сплю спокойно, никого не подставляю.

Я молчал.

Мне было что ей сказать — например, что я знаю людей, которые в такой же ситуации подписали, и знаю, чем это кончилось. Но это были бы слова, а она наслушалась слов на четыре года вперёд.

— Оформление через режимный отдел, — сказал я вместо этого. — Форма допуска, проверка, всё как положено. Может затянуться.

— А может и не начаться, — усмехнулась она. — С такой-то биографией.

— Начнётся, — сказал я. — Это моя работа.

Она затушила сигарету и протянула руку через верстак.

— Красько Евгения Павловна. Можно просто Женя. И сразу условие: если я вам говорю, что изделие плохое, вы его не пропускаете. Даже если горит план. Один раз пропустите — я в тот же день уйду обратно в гараж.

Рука была сухая, жёсткая, с мозолью от пинцета на среднем пальце.

— Договорились.

Кот на трансформаторе открыл один глаз, посмотрел на меня и снова закрыл.

— Его Триод зовут, — сказала Женя. — Не трогайте, он кусается.

Проблема нарисовалась на следующее утро и называлась Константин Ерёмин.

Начальник службы безопасности завода встретил меня в коридоре второго этажа — не в кабинете, а именно в коридоре, будто случайно. Он вообще всё делал так, будто случайно.

— Алексей Михайлович! — Ерёмин широко и доброжелательно улыбнулся. Он ко всем обращался по имени-отчеству, включая уборщиц, и от этого делалось неуютно. — Как раз вас искал. По вашей заявке на Красько.

Он держал в руках тонкую папку и жевал никотиновую жвачку.

— Слушаю.

— Не пойдёт, — он сказал это с искренним сожалением. — К сожалению. Биография непроверяемая.

— В каком смысле непроверяемая? У неё в трудовой книжке государственный институт.

— В том-то и дело, что был институт, а стало ИП по ремонту бытовой техники, — Ерёмин сокрушённо покачал головой. — Увольнение по соглашению сторон из режимной организации. Знаете, Алексей Михайлович, за формулировкой «по соглашению» обычно прячется всё, что угодно. Я не говорю, что там что-то есть. Я говорю, что я не могу этого проверить, а значит, не могу дать допуск. Формы допуска — это моя ответственность.

Он развёл руками.

— Вы поймите правильно. Я же вам добра желаю. Возьмёте человека без проверки — потом с вас спросят.

Я смотрел на него и очень хорошо понимал, что происходит.

Дело было не в биографии. Дело было в том, что за последние полгода в этом здании двоих увезли в наручниках, и человек, который пятнадцать лет чувствовал себя здесь хозяином положения, вдруг обнаружил, что хозяин теперь кто-то другой. И этот кто-то приводит на завод своих людей, не согласовывая их с ним.

Ерёмин показывал мне, где на самом деле находится шлагбаум.

— Сроки проверки? — спросил я ровно.

— Ну, если всё делать по регламенту… — он задумчиво пожевал. — Месяц. Может, полтора.

— У меня восемь дней.

— Сочувствую, Алексей Михайлович. Искренне.

Кабинет Резникова на четвёртом этаже пах хорошим кофе.