Александр Колючий – Завод. Скрытый дефект (страница 7)

— Ну-ну.

— Второе, — я не стал спорить. — Отдел технического контроля. Всё, что происходит внутри завода. Пооперационный контроль в цехах, предъявление, приёмо-сдаточные испытания, клеймо годности, паспорта изделий. Границу ставим по складу комплектации: до склада — я, после склада — вы.

Зинаида Петровна медленно кивнула.

— Третье. Метрологическая служба обеспечивает измерения обеим сторонам. Марк Борисович даёт поверенный прибор и аттестованную методику. Решение о годности партии он не принимает — он даёт цифру. Решаю я или решаете вы, в своей зоне.

— А военпред? — спросил начальник ОТК.

— Военпред стоит над всеми нами и может остановить что угодно в любой момент. Он не наша служба и нам не подчиняется.

Я положил ручку.

— И четвёртое. Самое важное. Ни один контролёр ОТК не выходит на разгрузочный пандус. Никогда. Если мне не хватает людей на входном контроле — это моя проблема, я её решаю своими штатными единицами или заявкой в лабораторию. Но я не имею права брать вашего человека, который тридцать лет клеймит редукторы, и ставить его смотреть партию микросхем. Он этого не умеет, и это будет не контроль, а его имитация с подписью.

В лаборатории стало тихо.

Зинаида Петровна смотрела на меня поверх очков на цепочке, и в её взгляде впервые за всё время, что я её знал, было что-то, кроме служебной подозрительности.

— Грамотно, — сказала она наконец. — Грамотно, Кузнецов. А то знаешь, как обычно бывает? Начальство говорит: «Петровна, ну сходи, глянь». И я иду и гляжу. А потом, когда оно бахнет, в акте будет стоять моя фамилия.

— Вот поэтому и пишем.

Начальник ОТК потёр ладонью седой ёжик.

— Ладно. Но у нас с тобой всё равно останется два места, где мы будем цапаться, и ты это понимаешь.

— Понимаю. Давайте проговорим сейчас, чтобы потом не выяснять.

— Первое, — он загнул палец. — Ты завернул партию. Производство встало. У меня план по сдаче, у Петровича цех стоит, у начальника производства премия горит. И все они побегут не к тебе, а ко мне, потому что я им ближе. Что я им отвечаю?

— Отвечаете, что качество входа — не ваша зона, и отправляете ко мне. Я приму удар.

— Примешь?

— Приму.

— Второе, — он загнул второй палец, и вот тут его голос стал жёстче. — Мои девочки поймали брак на готовом изделии. Разобрали — а там покупной узел гнилой. То есть ты его принял. И я прихожу к тебе с претензией: ты что принял?

— Приходите, — сказал я. — И я буду обязан ответить. Не отмазаться, а показать, по какой методике я его принимал и почему методика не сработала. И переписать методику.

Начальник ОТК посмотрел на меня долгим взглядом.

— Складно говоришь, — сказал он. — Помню, при Самохине тоже складно говорили.

— Самохин, — я забрал со стола лист, — говорил, что вибрационные испытания — избыточная операция. Я говорю, что операций надо больше, а не меньше. Разница есть?

Он крякнул. Встал.

— Пиши приказ. Я завизирую.

Приказ подписали в четверть двенадцатого.

Виктор Степанович прочитал его дважды, хмыкнул на пункте про пандус, поставил размашистую подпись и синюю гербовую печать.

— Хорошая бумага, — сказал он. — Первая за полгода, от которой у меня не болит голова.

Я вышел из приёмной с копией в папке и остановился в коридоре у окна.

Четвёртый этаж, вид на заводской двор, на аллею, на серые корпуса. Внизу медленно полз погрузчик с поддоном.

Я держал в руках документ, который давал мне полномочия, о которых в прошлой жизни не мечтал.

Сорок лет я был старшим технологом цеха. Я мог остановить сборку. Мог завернуть чертёж. Мог поругаться с главным технологом и проиграть. Но я никогда не мог сказать: вот эта фура не заедет на завод. Это решали другие люди, в других кабинетах, по другим соображениям.

Теперь мог.

Сорок семь позиций номенклатуры. Двадцать две критические. Всё, что въезжает на «Металлург» по теме, проходит через мой стол, и, если я ставлю чёрную печать, оно разворачивается и уезжает обратно, кем бы оно ни было оплачено.

Пик. Высшая точка.

Только я тогда этого не понял. Я думал, что это начало.

Кабинет военной приёмки находился на втором этаже, в конце коридора. Дерматиновая дверь, табличка «Ст. лейтенант Щукин А. В.», внутри — казённый стол, сейф, несгораемый шкаф и ни одной лишней вещи.

Щукин выслушал меня, не перебивая.

— Эталонный образец, — повторил он, когда я закончил. — Литерный полётный контроллер из фонда заказчика. Вы понимаете, что вы просите?

— Понимаю.

— Не уверен. — Он открыл ящик стола, достал журнал и положил перед собой. — Этот образец — не деталь. Это мера. Он изготовлен на головном предприятии в опытном производстве, аттестован, опломбирован и служит для разрешения споров. Если завтра у нас с вами разойдутся показания, мы берём его и сравниваем. Второго такого на область нет.

— Мне он и нужен именно как мера, — сказал я. — Товарищ старший лейтенант, у меня через шесть суток на пандусе будет тысяча двести плат, и я не знаю, как выглядит годная. У меня нет ни одного образца для сравнения. Я могу померить всё что угодно, но мне не с чем сравнить результат.

Щукин молчал.

Это был, наверное, самый честный аргумент, который я мог ему привести, и я видел, как он проходит.

— Трое суток, — сказал военпред наконец. — Семьдесят два часа. Выдаю под роспись в журнале, с описью пломб. Условия: образец не покидает пределов вашей лаборатории, на ночь запирается в сейф метрологической службы, вскрытию корпуса не подлежит.

Он поднял на меня глаза.

— И ещё одно. Никаких испытаний с перегрузкой. Никаких температурных циклов, никаких предельных режимов. Вы снимаете с него параметры в штатном режиме и возвращаете мне в том же состоянии, в каком получили. Если с образцом что-то случится, это будет утрата средства измерений заказчика, и разбираться с вами будет не завод, а военная прокуратура.

— Принято.

— Распишитесь.

Я расписался.

И даже не заметил, что только что своими руками поставил ограничение, которое через два месяца будет стоить одного борта и моей должности.

Семьдесят два часа мы работали в три смены.

Эталон лежал на антистатическом столе, в ложементе, под кольцевой подсветкой микроскопа, — небольшая многослойная плата размером с ладонь, с распаянными на ней микросхемами, разъёмами и парой экранированных модулей. Совершенно обычная на вид.

Я начал с того, что умел.

Геометрия. Штангенциркуль, микрометр, индикаторная головка на стойке. Габариты платы, толщина, отклонение от плоскостности, расположение крепёжных отверстий. Всё занёс в таблицу.

Выводы и разъёмы. Компланарность контактов, усилие расчленения, качество покрытия. Я взял с рамки один запасной контакт из ремонтного комплекта — не с эталона, с ремкомплекта, — сделал шлиф, залил в смолу, отполировал и загнал под микроскоп. Толщина золотого покрытия по подслою никеля, равномерность, отсутствие пор.

Хорошая работа. Честная, металлургическая, понятная мне до последней риски.

Марк Борисович стоял рядом и записывал. Он был в своей стихии: шлиф — это его язык, микроскоп — его инструмент. За эти двое суток он ожил.

— Вот это я понимаю, — бормотал он, подкручивая винт микрометренной подачи. — Вот это измерение. Три с половиной микрона золото, по никелю восемь. Красота. Можно рукой потрогать.

Женя занималась другим.

Она собрала на соседнем столе то, что назвала «жгутом»: макет, повторяющий подключение платы в изделии, с нагрузками вместо реальных потребителей. Подала питание через лабораторный блок. Сняла ток потребления по каналам. Прогнала штатные режимы, записала осциллограммы шин.

На вторые сутки она позвала меня.

— Алексей Михайлович. Смотрите.

На экране осциллографа — уже работающего, она за вечер перепаяла входной аттенюатор и реле, и первый канал ожил, — шёл ровный цифровой пакет.