Александр Колючий – Боярин-Кузнец: Грозовой камень (страница 9)
Тихон инстинктивно шагнул чуть назад, его рука сжимала бесполезный дорожный узелок. Я же, наоборот, сделал шаг вперёд. Нужно было сразу обозначить свои намерения и найти главного. Взгляд инженера быстро просканировал группу, ища не самого сильного, а центр принятия решений. Вот он. Пожилой, с густой, седой бородой, которая была такой же чёрной от сажи, как и его одежда. Просто стоял, скрестив на груди мощные, как корни дуба, руки, и смотрел на меня оценивающим взглядом. Остальные углежоги косились на него, ожидая команды. Это был Феофан.
Подошёл прямо к нему, останавливаясь на расстоянии уважительного, но не подобострастного шага. Тихон семенил позади, его лицо выражало крайнюю степень беспокойства.
– Доброго дня, мастер, – начал я без предисловий, мой голос звучал ровно и по-деловому. – Моё имя – Всеволод Волконский. Я восстанавливаю родовую кузницу своих предков. Мне нужно много угля. Очень много.
Феофан молчал, его хмурый взгляд не изменился.
– Я готов выкупить весь ваш запас, что готов сейчас. Заключить уговор на всю продукцию, что вы сможете выжечь в ближайшие два месяца. По самой щедрой цене.
Слова о цене не произвели видимого эффекта. Тогда пришло время для главного аргумента. Я развязал тяжёлый мешок на поясе, сунул в него руку и, зачерпнув полную горсть, высыпал на грязный, покрытый сажей пень, стоявший между нами, своё серебро.
Десятки монет, задаток Агнии, с весёлым, чистым звоном рассыпались по чёрной поверхности, ярко, почти непристойно сверкая в тусклых лучах солнца, пробивающихся сквозь кроны деревьев.
Этот звук и этот блеск сработали лучше любых слов. По рядам углежогов пробежал жадный, восхищённый вздох. Их глаза, до этого хмурые и недоверчивые, прикипели к серебряной горке. Я видел, как напряглись их плечи, как сглотнул слюну молодой парень с топором. Даже на лице Феофана промелькнула тень алчности. На мгновение показалось, что сделка уже в кармане. Теория работала.
Но в тот момент, когда Феофан услышал имя «Волконский», его лицо изменилось. Алчность исчезла, смытая волной чего-то другого. Он побледнел под слоем сажи. Глаза забегали.
– Не… невозможно, боярич, – пробормотал он, отводя взгляд от серебра, словно оно обжигало его. – Никак невозможно. Уголь весь… того… обещан уже. Да. Другому купцу.
Он врал. Врал неумело, отчаянно. В этот момент я на долю секунды активировал Дар, фокусируясь не на металле, а на нём. Его аура, которая на миг вспыхнула ярким, жадным жёлтым цветом при виде серебра, теперь была заполнена мутным, дрожащим, серо-зелёным маревом.
[Внутренний анализ: Эмоциональная сигнатура объекта «Феофан».
Первичный отклик: алчность (жёлтый спектр).
Текущее состояние: доминирующий отклик – страх (серо-зелёный, нестабильный, высокий уровень кортизола).
Вывод: на объект оказано внешнее давление. Прямой экономический подход неэффективен. Требуется смена тактики.]
Стало ясно – дело не в деньгах. Сила серебра наткнулась на ещё большую силу – силу страха. Торговаться было бессмысленно. Нужно было резать по живому.
Я сделал шаг ближе, мой голос из делового стал тихим и жёстким.
– Вам угрожали люди Медведева?
Вопрос, заданный в лоб, заставил Феофана вздрогнуть. Он вскинул на меня испуганный взгляд, в котором читалось всё. Он был пойман.
Вопрос повис в горьком, пропитанном дымом воздухе, острый и холодный, как осколок льда. Феофан вздрогнул, словно от удара. Его уверенность, напускная хмурость – всё это осыпалось, как труха, оставив лишь наготу животного страха. Он бросил затравленный взгляд на своих людей, затем на меня, на блестящую горку серебра на пне, и наконец, сломался.
– Пойдём, боярич, – глухо пробормотал он, отводя глаза. – Не здесь.
Он, сгорбившись, повёл меня в сторону, подальше от дымящих курганов и любопытных, испуганных взглядов других углежогов, к самому краю поляны, где лес снова вступал в свои права. Тихон остался стоять у пня с серебром, его фигура была напряжена, как натянутая тетива.
Мы остановились под тенью старой, корявой ели. Феофан долго молчал, сдирая с коры куски лишайника.
– Были они здесь, – наконец выдавил он, и его голос был тихим и полным безнадёги. – Несколько дней назад. Управляющий ваш, Григорий, с дюжиной охранников. Приехали не как воры, не как разбойники. С улыбочкой приехали. С «добрым предложением».
Он усмехнулся безрадостной, кривой усмешкой.
– Они не угрожали, боярич, нет. Они куда хитрее. Он сказал, что господин его, боярин Медведев, дюже беспокоится о нас, простых работниках. Сказал, что хочет поддержать наше ремесло. И предложил сделку, от которой, как он выразился, дурак только откажется.
Старик замолчал, тяжело вздохнув.
– Они предложили выкупить у нас весь уголь, – продолжил он. – Весь, до последней щепки. И не по рыночной цене, а выше. Дали задаток, заключили уговор, всё как положено. Эксклюзивный контракт, как он это назвал.
В голове мгновенно сложился пазл. Это было гениально в своей подлости. Не грубая сила, а экономическое удушение, прикрытое видимостью законной сделки.
– А в чём же подвох, Феофан? – спросил я, хотя уже знал ответ.
Старый углежог поднял на меня свои выцветшие, полные отчаяния глаза.
– А подвох был в одном маленьком условии, которое он озвучил уже после того, как мы взяли серебро, – сказал он. – Если хоть одна головня, хоть горсть угольной пыли будет продана вам, бояричу Волконскому, то наш уговор будет считаться нарушенным. И тогда, – Феофан сглотнул, – он сказал, что боярин Медведев будет вынужден сообщить княжескому лесничему, что мы, оказывается, валим лес в княжеских угодьях самовольно. Что все наши печи – незаконны. Он пригрозил, что их разрушат, а нас самих объявят вне закона и вышлют из этих земель. С семьями. С детьми.
Он развёл своими огромными, чёрными от сажи руками.
– Что нам было делать, боярич? Мы – простые люди. Это ремесло кормит наши семьи. Мы не можем идти против такого могущественного боярина. Он нас в порошок сотрёт и не заметит. Мы не можем рисковать всем ради одного заказа, пусть и за большое серебро.
Я слушал его, и во мне закипала холодная, концентрированная ярость. На Медведева, его ум, его безжалостность, его системный подход к уничтожению. Он проиграл бой на арене, проиграл битву умов в деревне и теперь наносил удар с совершенно другого фланга. Он перекрывал кислород.
Один из молодых углежогов, тот самый, что первым схватился за топор, подошёл ближе, видимо, подслушав наш разговор. Его лицо было искажено бессильной злобой. Он с ненавистью смачно сплюнул на чёрную землю, выражая всё, что не мог сказать словами.
Стало ясно. Дверь захлопнулась. Мой гениальный план по обеспечению производства топливом провалился, не начавшись. Я был уверен в силе серебра, но сила страха оказалась несоизмеримо больше.
Путь назад проходил в гнетущем, тягучем молчании. Скрип колёс нашей убогой телеги, который утром казался просто досадной помехой, теперь звучал как похоронный плач. Утренний деловой азарт, уверенность в том, что серебро способно решить любую проблему, испарились без следа. На их место пришла холодная, кристаллическая, сконцентрированная ярость. На себя, на свою наивность и на того невидимого, хитрого и безжалостного игрока, который снова, уже в который раз, переиграл меня на своей, а не на моей территории.
Тихон плёлся рядом, сгорбившись, его лицо выражало полное и окончательное отчаяние. Для него всё было кончено.
Мы вернулись в усадьбу. Она встретила нас тишиной и запустением, которые теперь ощущались не как спокойствие, а как преддверие поражения. Я не пошёл в дом. Ноги сами принесли меня в мою святыню, в моё главное достижение и мой главный провал – в огромную, холодную кузницу.
Встал в самом её центре и в полной мере осознал масштаб проблемы. Грандиозный план по восстановлению, по созданию нового, малого горна, по вооружению Агнии – всё это теперь казалось детскими рисунками на песке перед надвигающимся штормом.
Взгляд упал на нашу маленькую, жалкую поленницу угля, результат всех наших предыдущих трудов. Её едва хватит растопку горна, а не на создание меча для Агнии. Тупик. Полный и окончательный.
Тихон, который всё это время молча стоял у входа, не выдержал.
– Что же теперь делать, господин? – его голос был полон слез и безнадёги. – Всё пропало. Без угля эта громадина, – он махнул рукой в сторону горна, – просто груда камня.
Он был прав, но его слова, его отчаяние, стали тем самым катализатором, которого не хватало. Ярость внутри начала переплавляться в нечто иное. В холодное, злое упрямство исследователя.
Я молча подошёл к нашему угольному запасу. Взял в одну руку кусок рыхлого, некачественного угля, который Тихон когда-то купил у местного торговца. Он был лёгким и пачкал руки. В другую руку взял кусок нашего собственного, выжженного в экспериментальной яме. Он был плотным, тяжёлым и звенел при постукивании.