Как будто Сан-Мартин обнял Марти.
Как будто брат впервые встретил брата.
Как будто аргентинская Ла-Плата
с Гаваной повстречалась на пути —
вот так душа Гевары обняла Фиделя.
Вспышкой сделалось объятье:
ведь тем светлей друзей рукопожатье,
чем тягостней вокруг слепая мгла.
И нету смерти. Что такое смерть,
раз не смогли свинец и сталь посметь
и посягнуть на память о герое?
Фидель и Че. Вдвоем, но как один.
Хосе Марти, и рядом – Сан-Мартин.
Единый подвиг, но героев – двое.
Воскресное чтение. Памяти Эрнесто Че Гевары
(перевод Павла Грушко)
Читаю лежа,
тихим воскресеньем,
на ложе моем спокойном,
на подушке мягкой,
под чистым покрывалом,
прикасаясь к камню, грязи, крови,
блохам, жажде,
моче и астме:
индейцы хмурые не понимают,
солдаты не понимают,
сеньоры теоретики не понимают,
рабочие, крестьяне не понимают…
Ты кончил чтенье,
твои глаза застыли
(в каком из захолустий ветра?).
А книга горит в руках,
я положил ее, открытую,
горячую, как угли,
себе на грудь.
И ощущаю,
как последние слова
всплывают из черноты бездонного провала:
Инти, Паблито, Эль Чино, Анисето.
Кольцо облавы
и радио армейское,
вещающее ложь.
И месяц тоненький,
в том месте,
где лига до Игераса
и две до Пукарэ.
А вслед за этим тишина.
И все страницы вышли.
И все это становится нешуточным.
Все вскоре кончится.
Все кончится.
И запылает. Погасло.
Разгорится вновь.
Гитара в боль-мажоре
(перевод Олега Островского)
Ах ты, горе-вояка,
боливийский солдат,
неспроста тебе мистер
Джонсон дал автомат,
Джонсон дал автомат,
ах ты, горе-вояка,
мистер дал автомат.
И Баррьентос немедля,
боливийский солдат,
приказал тебе, чтобы 
