В час любой могу читать я повсюду.
Только б снова скрыться в чащах зеленых.
Только б снова сжать винтовку в ладонях.
А учительнице кажется: пламя
Он таит в себе, сверкая глазами.
Ни движения, ни слова, ни стона.
Но глаза его кричат разъяренно.
И в душе ее и боль, и тревога.
И всего-то два шага до порога.
И горчат на языке фразы эти:
«Я воды вам принесла, вот попейте…»
Что сказать еще? В укор? В оправданье?
Нет, ей не было такого заданья.
И уходит, не вымолвив слова.
Так уходят от несчастья чужого.
«Я уже могу читать», – на черном белым
Чьим-то почерком мальчишеским смелым.
«Я уже могу читать», – мел крошился…
Неужели ты смертельно ошибся?
Сам себе ты закапывал яму.
– Нет и нет, – ты повторяешь упрямо.
– Нет, – ты шепчешь. – Я действовал верно.
Я умру, но революция бессмертна.
С обложки модного журнала
Тусклы, без страсти и огня
Глаза убитого Гевары
Недвижно смотрят на меня.
Он мертв! —
Ему не повториться!
Не петь, не мыслить, не любить?..
Ах, как хотят его убийцы
Уже убитого убить!
Любуйтесь, мол, как снято чисто.
Как исказил лицо свинец
Вот он – конец авантюриста.
Вот – революции конец.
Наука, мол, для всех для прочих,
Кто бунт поднимет против нас.
И вижу я фашистский почерк
В «рекламе» этой напоказ.
Все так же, все по той же моде.
Не изменилось ничего:
Чтоб казнь была при всем народе
Для устрашения его.
Чтоб мертвецов не хоронили,
Чтоб, выполняя свой урок,
На виселицах трупы гнили,
Раскачиваясь у дорог…
И снова гром ударил круто.
Ты слышишь, Че, трубит беда.
И вновь зажглась твоя, барбудо,
В берет вонзенная звезда.
Разверзлась Чили, словно рана.
И, как мачете, боль остра.
Смотри: над сердцем Корвалана
Кровавый отблеск топора.
Но голос твой взывает медно,
И обжигают мир слова:
«Ты, революция, бессмертна
И потому – всегда права!»
Павел (Из народа)
«Время прощаться пришло нежданно…»
Время прощаться пришло нежданно,
Хоть я его торопил и ждал.
Но в моё сердце вошла Гавана — 
