Александр Кифф – Рок-соната: "Баркентина Кейф". Part 1. Allegro. Стая белых облаков (страница 4)
А проступали они везде. Игнат был сплошь покрыт «партаками» — результатами ночных посиделок, пьяных споров и внезапных озарений.
— Это мой архив, — объяснял он. — Я жизнь на коже ношу.
— Удобно.
— А то! Потерять невозможно.
Мы с ним были братьями по несчастью. У него — галерея, у меня — один экспонат, но все — шедевры наивного искусства. Правда, мне мой шедевр давно уже не нравился.
— Хочешь, исправлю? — предложил Игнат.
— Как?
— Что-нибудь придумаю.
Это «что-нибудь» меня насторожило, правда я тут же забыл. А зря.
Совсем скоро Игнат ворвался ко мне будто только что понял, как сделать рок-н-ролл бессмертным. В руках был сложенный вчетверо листок.
— Смотри! — протянул его мне.
Я развернул.
Круг. Ровный — не от руки — циркулем. Тщательно заштрихованный.
— Э-э-э... — протянул я, подбирая слова. — Красиво. А что это? Круг?
— Это не круг, — в голосе Игната прозвучала нотка торжества. — Это — шар.
— Хорошо, — я пожал плечами, пытаясь переварить эту революционную мысль. — Пусть будет шар. Но для чего?
— Ты же хотел избавиться от… — он кивнул в сторону моего плеча, где под футболкой томился образец наскальной живописи. — Так давай сверху набьём этот шар!
Перед глазами живым примером маячила рука Игната с набитым на ней щитом.
— Хм, — я начал думать, как мне выкрутиться. — Знаешь, это ничего не изменит. Шар будет просто кругом на руке.
Игнат посмотрел с видом оскорблённого гения.
— Ты не понимаешь, — громко зашептал он, и в голосе прорезались менторские нотки. — Шар — идеальная геометрическая фигура. Это же… философия!
— А-а-а, тогда понятно.
Пришлось задуматься:
— Но ведь на руке он будет как круг! Понимаешь? Просто… круг.
Игнат заерзал. Мои приземлённые аргументы начинали пробивать брешь в его идеалистической теории шаров. На лице отражалась борьба гениальной идеи с суровой реальностью.
— Но ты же можешь считать его шаром? — спросил он с надеждой в голосе. — Абстрактно?
Я вздохнул.
— Игнат, хоть обоб.. обаб.. Тьфу. Обабстрагируйся — не могу. Извини.
Он демонстративно сложил листок и убрал в карман.
— Смотри сам. Я хотел как лучше.
— Ценю, — примирительно сказал я. — Но лучшее — враг хорошего.
Думал, все. Тема закрыта. Но нет. Дня не прошло. Игнат снова извлек листок:
— Вот.
Круг оброс деталями.
— Солнце? — удивился я.
— Шар, — поправил Игнат. — Как хотел — с объёмом. Лучи создают иллюзию сияния. Сияние — это уже энергия, а энергия, сам понимаешь, — он сделал многозначительную паузу, — она объёмная.
Да уж. Во вселенной Игната законы физики писались под конкретную задачу.
Я ещё раз посмотрел на рисунок.
Солнце.
— Слушай, — вдруг осенило меня. — А если лучи изогнуть? Сделать, как языки пламени.
— Гениально! — воскликнул Игнат и перевернул листок на чистую сторону.
Через минуту продемонстрировал результат.
— Ничего себе, — протянул я. — Вот это уже — энергия, жизнь.
Игнат сиял. А меня понесло:
— Ниже мы с тобой нарисуем Змею!
— Змею? — мой товарищ от удивления замер.
— Да! Представь: вверху — пламя, жизнь, энергия… А внизу — мудрость, древность, вечное движение.
— Это же будет… — Игнат задумался, подбирая слово.
— Эпично! — закончил я за него.
В этот момент мы были творцами. Философами, чёрт возьми!
Из старой электробритвы и заточенной гитарной струны, Игнат соорудил аппарат, который гордо назвал «тату-машинкой». В качестве краски — обыкновенная чёрная тушь.
— Игнат, давай хоть пасть змеи сделаем красной.
— Не получится. Краска сходит. Я пробовал.
— Жаль. А как же делают цветные тату?
— Я слышал, — осторожно начал Игнат, — что китайцы для красного используют голубиную кровь. Попробуем?
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Говорят, цвет держится веками. Натуральный пигмент.
Я представил, как он гоняется по двору за голубями. Картинка выходила забавной.
А потом вспомнил интервью Оззи Осборна, на которое тот пришёл с голубями и одному из них откусил голову. Теперь я представлял Игната, который держит бедную птицу в руках и хищно смотрит на неё с творческим вдохновением.
— Знаешь, — я положил руку ему на плечо, — давай-ка обойдёмся лучше без красного.
Он засопел:
— Уверен?