Александр Казанцев – Пустоши Альтерры. Книга 4 (страница 8)

Внутри лежало то, за что Анесса в Вулканисе шипела на него кошкой. Тогда он набивал рюкзак так, будто выезжал в последний рейд, где торговаться уже будет не за что. Она косилась, ругала за растраты: «зачем тебе столько», «мы же не на войну». Он тогда не спорил, где-то взял в долг немного, использовал последние резервы.

На фоне всеобщего веселья Мрак знал, что рейд будет непростым, перемены в Альтерре шепнули: будь готов. И караванщик подготовился, как смог.

Промасленный свёрток вышел на свет, тяжёлый для своего размера. Бумага хрустнула. На матрас лёг брикет размером с буханку, плотный, с жирным блеском на ребре. Пахло сушёным мясом и топлёным жиром.

Анесса уставилась на это богатство.

– Это что… – слова сели, горло пересохло.

Грач присмотрелся, прикинул вес, и по лицу пробежала улыбка.

– Пеммикан, – сказал он тихо. – Мясо с жиром. Для автономки. Засветы на таком неделями ходят.

Мрак усмехнулся.

– В Вулканисе достал по знакомству. По цене такой, что если бы Несса узнала – убила бы.

Девушка стрельнула в него быстрым, злым огоньком: вспомнила. Да, именно так бы и сделала.

– Думала, ты просто любишь сорить деньгами.

– Я люблю возвращаться.

Мрак достал нож и аккуратно отрезал каждому его долю. Слишком мало, чтобы насытиться, но сколько они ещё пробудут здесь, не знал никто.

Тем временем Грач занялся водой, бросил туда пару таблеток-очистителей и принялся тщательно размешивать, наблюдая, как медленно, нехотя оседает муть. Спустя час вода заметно посветлела: всё ещё грязноватая на вид, но уже пригодная для питья.

– Готово, – тихо объявил он, отхлёбывая пару глотков. – Не вкусно, но пить можно. Немного.

Мрак поморщился и с кривой улыбкой добавил:

– Лишь бы завтра не засветиться, как эти палочки.

– Не засветимся, – устало откликнулась Анесса, отпив воды. – Надеюсь.

Они осторожно перекусили дорогим мясом, запили очищенной водой и разделили между собой каплю найденных сахара и глюкозы. Усталость накатывала волнами, и разговоры постепенно стихли, сменившись тихими вздохами да настороженными взглядами в тёмные углы.

– При такой экономии еды на неделю, воды на две, – рассудительно произнёс Мрак. – Время есть. Нужно разобраться с записями бойца Кодекса. Везде тупик, путь только через ставни с черепом.

Грач достал из сумки сохранившиеся листы, разложил их на матрасе и всмотрелся в строки зашифрованного текста.

– Работы дохрена. Посплю и сяду разбираться, что за рисунки такие.

– Что-то подсказывает, ответы не понравятся, – негромко заметил Мрак.

– Скорее всего, – отозвался Грач, серьёзно глядя на товарищей.

Мрак аккуратно соорудил кострище из железной посуды, нарезал щепы и развёл небольшой костёр, согреть нутро и просто немного снять стресс. Троица улеглась на матрасы: наконец им удалось отдохнуть в относительной безопасности.

Долгие сутки тянулись мучительно медленно. Грач, сутулясь, сидел над выцветшими листками, вглядывался в переплетение букв и цифр, изредка фыркая и бормоча себе под нос. Вокруг росли россыпи исписанных клочков бумаги: он раз за разом перепроверял каждое слово, пытаясь подобрать ключ.

Анесса устроилась рядом, держа палочку ХИС так, чтобы её свет падал на страницы. Сначала наблюдала молча, но, заметив, как Грач всё чаще потирает лоб и сердито чертыхается, тихо спросила:

– Может, помочь чем-то?

Грач тяжко вздохнул:

– Скопируй на стену вот эту часть. У меня уже всё плывёт.

Она взяла обгорелую щепку и аккуратно вывела буквы и знаки на бетонной стене. Вскоре на серой поверхности проступила сложная таблица: ряды непонятных символов, соединённых линиями и стрелками.

Тем временем Мрак, которому не нашлось дела, отправился ещё раз осмотреть базу, пообещав вернуться через несколько часов.

Никита упёрся в листы, будто мог продавить бумагу до бетонной крошки. Уголёк скрипел, оставляя жирные чёрные борозды на полях, а вместе с ними расползалось раздражение. Ответы сжимались до обрубков.

– Вот нахрена писать так криво? – шипение сорвалось с сухих губ. Уголёк хрустнул в пальцах. – Череп нарисовать, а потом спрятать всё под шифром.

Анесса сидела рядом, плечи опущены, пальцы мёрзли на палочке ХИС. Свет ложился на страницы узким пятном и съедал остальное пространство во тьму.

– Параноик, – сказала она тихо. Улыбка вышла слабая.

– И потомков жалеть не умел, – огрызнулся Грач, не поднимая лица от бумаги. Слова вышли колючими, почти чужими.

Время вязло. Костёр давно выдохся, посуда остыла, и холод из бетона снова лез под одежду. В животе тянуло пустым ремнём. Никита ловил себя на том, что мысль соскальзывает не на смысл символов, а на еду, на мясной запах, на сахар, на что угодно, что могло бы подпитать мозг. От этого злился ещё сильнее.

Через несколько часов уголь вылетел из руки. Никита поднялся рывком, будто его дёрнули за ворот. Плечи хрустнули, в шее прострелило.

– Всё, гори оно. Рехнулся, – голос у него стал глухой, без шутки. – Ничего не сходится.

Анесса подалась ближе, ступая осторожно, чтобы не наступить на клочки.

– Отдохни. Сутки без паузы.

Никита хотел отмахнуться, уже наготове стояла колкость, чтобы прикрыть бессилие. Вместо этого он только втянул воздух. Пахло пеплом и старой ржавчиной.

Анесса порылась в кармане. Движение было медленным, будто рука ныряла в ледяную воду. На ладони показался смятый бумажный свёрток. В нём несколько крупинок сахара и ломтик тёмной, сухой крошки. Их суточный мизер. Она развернула и подтолкнула к Никите.

– Держи. Тебе нужнее.

Секунду он стоял, разглядывая это богатство, и внутри поднялось что-то злое и стыдное сразу. Хотел сказать: «Сама сдохнешь». Хотел сказать: «Не надо». Вышло иначе.

– Не геройствуй, – выдавил он с язвительной интонацией, которая прозвучала пусто. Взял всё равно. Пальцы сомкнулись, точно боялись, что крошка испарится.

Сахар растаял на языке почти мгновенно, оставив короткую вспышку тепла в голове. Она была смешной, слабой, и всё же хватило, чтобы Никита вдруг ощутил собственную дрожь. Он сел, упёрся локтями в колени, закрыл лицо ладонями. Дыхание выровнялось с третьего раза.

– Ладно, – сказал он наконец, без прежней колкости. – Пять минут. Потом продолжу.

Анесса уже взяла щепку. Обгорелый край царапал бетон. Она поднялась к стене и стала выводить азбуку символов: ряд за рядом, терпеливо, с усилием. Свет ХИС дрожал от усталых пальцев, пятно уезжало, возвращалось, цеплялось за шероховатость. Знаки получались неровными, зато живыми. Где-то линия ушла чуть дальше. Где-то стрелка повернулась иначе, чем в листке.

Когда Никита снова поднялся, усталость уже не давила так яростно, она просто лежала тяжёлой плитой. Он провёл рукой по лицу, подхватил листки, перевёл внимание на стену.

Таблица на сером бетоне смотрелась иначе, чем на бумаге. Ряды знаков выстроились в жёсткую сетку, стрелки превратились в дорожки и перекрёстки.

– Так, – буркнул он и ткнул угольком в один из углов. – Вот здесь вверх. Потом вправо. Потом…

Он замер. Плечи напряглись, будто их снова заклинило. Подошёл ближе. Вынул щепку из руки Анессы, приложил к листку, сверяя.

– Ты… – начал он и почти сорвался на привычную язву. – Направление перепутала.

Анесса устало подняла подбородок. Лицо серое от недосыпа, губы сухие.

– Вроде нет…

– Вроде, – он произнёс это так, словно хотел укусить словом. Потом замолчал. Потому что пальцы, удерживающие щепку, вдруг перестали злиться.

Никита ещё раз сверил. Потом снова посмотрел на стену, на «неверную» стрелку, на то, куда она уводила ряд. Сдвинулся на шаг, чтобы увидеть всю таблицу целиком. В голове что-то щёлкнуло, как реле в щитовой.

Уголёк выпал из пальцев и стукнул по полу. Язва исчезла. На лице пустота, в которой быстро собиралось понимание.

– Погоди, – тихо сказал он и наклонился к стене так близко, что дыхание разошлось о бетон. – Погоди…

Он провёл щепкой по ряду, перескочил на следующий, будто проверяя ход по рельсам. Стрелки, те самые «ошибочные», ломали привычную дорожку через равные интервалы. Раз. Ещё раз. И снова.

Никита выпрямился. Воздух в груди стал острым.

– Вот оно, – слова вышли шёпотом, но в них было больше силы, чем в его ругани за целые сутки. Он резко развернулся к столу. – Двойное дно.

Анесса моргнула, пытаясь догнать.