Александр Казанцев – Пустоши Альтерры, книга 3 (страница 16)

Грач невольно напрягся, ощущая внутри жёсткий ком, сдавливающий дыхание, отнимающий ясность мысли.

— Начнётся агония, — закончил Доминарх с той же холодной прямотой, и эти слова, сказанные вслух, прозвучали приговором.

Грач ощутил резкий укол внутри — чёткий, болезненный. Мир, где он прожил последние три года, мог скоро исчезнуть. Грязь, прохваты, рейды, дороги и лязг брони стали его частью. Сегодня стало очевидно, насколько мир хрупок, как близок крах того, что казалось нерушимым.

Это произойдёт скоро — через два года, сейчас, почти немедленно, а не когда-нибудь потом.

Если бы он остался в той прежней жизни, продолжал путешествовать по дорогам, то однажды утром открыл бы глаза где-нибудь на очередном маршруте и услышал единственную фразу, короткую и холодную: «Горючка кончилась».

Северин дал мало времени осмыслить услышанное, продолжив говорить тем же спокойным, отстранённым голосом, удерживая сына от погружения в мрачные мысли:

— Пока цены на топливо остаются прежними, — Волков сцепил пальцы крепче и внимательно посмотрел на сына. На ровном лице едва читалась усталость человека, привыкшего контролировать каждую мелочь.

— Но это продлится недолго.

Северин замолчал, выпрямился, сцепив пальцы перед собой, как перед вынесением приговора, каждое следующее слово отмерялось с особым весом.

— Краегор продержится, дай бог, год. Несмотря на немногочисленное население, бароны не удержат порядок. Скорее всего, сбегут в Альдену, бросив людей на голодную смерть.

— Вулканис, около двух лет, — продолжил он. — На строгой экономии, остаточном производстве провианта, при пайковой дисциплине. Если удержим внутренний порядок, может быть чуть дольше.

Никита молчал, в этих сроках билась жизнь мира, который готовился рушиться по частям.

— Альдена... около десяти лет. — Северин прищурился. — Если бароны выгребут всё подчистую, включая запчасти, может быть и двадцать. Это максимум. Скорее всего, они попытаются захватить власть, город захлебнётся в крови.

Он перевёл взгляд на сына, теперь уже пристально.

— Потом… — произнёс он почти шёпотом с тенью ужаса. — Выжившие на остатках дизеля разбегутся по Пустоши. Будут надеяться. Искать воду, искать топливо, искать хоть что-нибудь. Чтобы там — умереть.

Северен откинулся назад, уставившись в потолок, слова звучали безжизненно.

— Через десять лет от человечества не останется ничего. Через тридцать — песок занесёт последние упоминания.

Затем добавил равнодушно:

— И это мы ещё опускаем последствия: каннибализм, анархия, ультранасилие. Реки крови и слёз.

Грач, ставший закалённым бойцом, почувствовал кровь отхлынывшую от лица. Слова отца, спокойные и сухие, впивались в него, как стальные крючья. Всё, что казалось далёким и фантастическим, внезапно стало реальностью в цифрах и сроках. Неугасающим, разрастающимся кошмаром, к которому мир шёл на полной скорости.

— Впрочем, есть и позитив, — неожиданно добавил Доминарх, и Грач машинально поднял голову, встретив глаза отца. — Существуют новые месторождения.

В других обстоятельствах эти слова прозвучали бы с надеждой, даже с облегчением, но Никита слишком хорошо знал отца. Если бы всё оказалось таким простым, они вряд ли обсуждали бы это сейчас.

— Проблема в том, что они находятся за пределами города, — Северина заговорил чуть ниже, напряжённее, и в кабинете сразу стало тесно, словно стены придвинулись ближе, давя новым ожиданием.

— Далеко? — спросил Грач, уже догадываясь, каким будет ответ, ощущая, как по позвоночнику медленно поднимается тревога.

— Около ста пятидесяти километров, — ответил Доминарх, проверяя реакцию.

Мелочь. Любой караванщик счёл бы это лёгкой прогулкой, коротким прохватом, почти отдыхом. Слова, которые прозвучали дальше, раздавили эту иллюзию в пыль:

— Снаружи треугольника.

Эти слова прозвучали резки и безжалостным ударом. Они всегда ходили по старому шоссе, древней дороге, единственной связующей нити между городами и жизнью каждого из них. Вглубь пустошей отправлялись лишь безумцы — рейдеры, авантюристы и отчаянные, которым плевать на собственную жизнь. Наружу не ходил никто. Из десятков экспедиций возвращалась одна, и говорила одно: там нет ничего.

Северин не дал сыну погрузиться в размышления. Всегда вёл беседу так, чтобы собеседник двигался к развязке — даже если впереди был лишь жестокий тупик.

— Я мог бы нанять лучших командиров, — голос был спокоен, почти без эмоций, но напряжение уже проступало наружу. — Собрал бы самых опытных специалистов, привыкших к тяжёлым условиям. Однако у всех них один общий недостаток.

Он сделал короткую паузу, ожидая его реакции, Грач лишь молчал, заставляя отца продолжить самому.

— Лояльность.

Это слово прозвучало особенно тяжело — в нём была вся суть Вулканиса и самого Северина. Здесь верность ценилась выше денег и любых ресурсов, от неё зависел порядок на улицах и власть Доминарха. Любой, даже самый надёжный человек, мог внезапно стать врагом.

— Я мог бы выбрать того, кого все считают идеальным кандидатом, — Волков откинулся на спинку дивана, скрестив руки на груди. — Вместо него передо мной сидит человек, который три года выживал в пустошах и видел мир таким, каким его не увидит никто из Вулканиса.

Он чуть наклонил голову, взгляд сузился, став почти испытующим.

— Человек, которому мне не нужно объяснять, насколько всё будет плохо.

Никита сглотнул, осознавая, как слова отца ложатся на плечи тяжелее любого испытания, которое ему довелось пройти. Северин говорил правду, без преувеличений и лжи — слова звучали суровой реальностью, которую оставалось только принять. Караваны были больше, чем торговые пути. Они были жизнью, сжатой до предела, где каждый день превращался в борьбу за выживание, а каждый километр давался болью и потом.

Грач знал пустоши из личного опыта — жил там, среди людей, для которых единственными законами были сила и инстинкт. И только сейчас, в стерильном кабинете отца, он осознал, насколько ценным оказался этот опыт, вынесенный из пыли дорог.

Доминарх чуть наклонился вперёд.

— Город всегда оставался в стороне от прямого управления логистикой, — Северин звучал спокойно и сухо, подчёркивая важность сказанного. — Мы отдавали перевозки Гильдии, позволяя ей контролировать товарные и ресурсные потоки. Это было удобно: город оставался над ситуацией, избегая погружения в детали и мелочи.

Грач слегка нахмурился. Вулканис предпочитал дистанцироваться от караванной жизни, сохраняя власть и контроль, избегая при этом непосредственного участия в ежедневных перевозках, держась на безопасном расстоянии от перевозчиков.

— Если Гильдия узнает о дефиците, — Волков внимательно посмотрел на сына, — начнётся паника.

Грач почувствовал неприятную тяжесть в груди. Он понимал, о чём говорит отец. Гильдия была сердцем дорог, полностью зависящим от машин и пироцелия. Если перевозчики узнают о скором кризисе с топливом, мир начнёт рушиться задолго до того, как опустеют последние склады.

— Конец придёт не тогда, когда закончится топливо, конец наступит с приходом паники.

Эти слова резанули сильнее любых предыдущих. Молодой караванщик ясно представлял, к чему приведёт такой сценарий. Если страх поселится в сердцах перевозчиков, начнётся цепная реакция, которую уже никто не сможет остановить. Конвои перестанут выходить в рейсы, торговля встанет, люди начнут судорожно копить запасы, а контракты один за другим начнут рушиться, погружая город и весь мир вокруг в хаос.

Он слишком хорошо знал караванные нравы и понимал, достаточно одной искры, единственного слуха, чтобы вся система затрещала по швам.

Северин выдохнул медленно, позволяя тяжести своих слов раствориться в наступившей тишине, прежде чем произнести следующее:

— Именно поэтому ты нужен Вулканису.

Никита поднял взгляд, встречая глаза отца, за простотой этой фразы скрывается гораздо большее, чем просто задача или приказ.

— Ты один из немногих в Кодексе, кто по-настоящему знает пустоши, — спокойно продолжил Волков, подчёркивая каждое слово. — Ты жил там не по чужим докладам, а видел всё своими глазами, понимаешь, чего ждать от этих мест.

Это было скорее признанием факта, с которым теперь им обоим приходилось считаться, чем похвалой или лестью.

— Твоё решение, сын? — Северин произнёс это тихо, без тени приказного тона и привычной ледяной отстранённости. Слова упали просто и прямо, но за этой простотой стояло многое. Человек, который ежедневно принимал решения за тысячи людей, сейчас доверил выбор только ему.

Грач молчал, осмысливая сказанное, осознавая, как прежние представления о Вулканисе, чёткие и ясные, рушатся прямо здесь, за считанные минуты. Всю жизнь он считал, что знает устройство этого города, чётко разделённое между Кодексом и Гильдией.

Сегодня открылась другая сторона — порядок оказался не прочной системой, а тонкой гранью, хрупкой структурой, удерживаемой множеством мелочей, балансирующих на лезвии хаоса.

— Это... неожиданно, — наконец ответил он, осторожно подбирая слова. Откинувшись назад, вдохнул глубже, позволяя себе принять новую реальность. — Ты больше не видишь во мне того, кем я был раньше.

Волков медлил, продолжал внимательно смотреть на сына, признавая эту правду своим молчанием.

— Что касается топлива, разработок и пустошей, — голос стал твёрже, увереннее, решение окончательно сформировалось внутри, — я помогу.