Александр Каревин – Загадки малорусской истории. От Богдана Хмельницкого до Петра Порошенко (страница 45)
В 1931 году видные общественные деятели Подкарпатской Руси выступили с Декларацией культурных и национальных прав карпаторусского народа. «В течение более чем десяти лет посредством школ проводится украинизация нашего края, решительно противоречащая воле народного большинства, – говорилось в документе. – Украинское движение было создано на Подкарпатской Руси искусственно, благодаря широкой моральной и материальной его поддержке со стороны некоторых высших инстанций».
В следующем году положения этой Декларации были положены в основу резолюций Всенародного карпато-русского конгресса. «Украинцев выгнали из Галиции за преступления, а МШАНО дает им воспитывать русских детей», – подчеркивалось там.
Массовая кампания в поддержку русского языка прошла в прессе. «Будем бороться за права и равноправие русского языка, за русскую школу и культуру по вековым традициям нашего народа… В школьной политике не могут иметь места ни покровительствование чешским или словацким школам в русских селах, ни поддержка украинизации, явления, которое решительно осуждено самыми широкими массами карпаторусского народа».
Русский язык и учебники на нем стали вводить в школы явочным порядком, уже не спрашивая формального разрешения властей. Русскоязычным стало обучение в мукачевских гимназии и учительском институте, частично – в Хустской гимназии. Однако там, где администрация учебных заведений состояла из «национально сознательных» галичан, сохранялся язык украинский (например, в Ужгородской гимназии и в Мукачевском торговом училище).
Кроме того, русский язык доминировал в других сферах общественной жизни края. Органы местного самоуправления в Ужгороде и Мукачеве использовали его в своей работе. По-русски были написаны таблички с названиями улиц в закарпатских городах. Количество русскоязычных газет и журналов почти вдвое превышало их количество на украинском языке (14 против 8). В целом же, как свидетельствовал уже упоминавшийся Георгий Геровский, образованная часть населения «говорит на языке, словарный состав и морфология которого являются русскими литературными, но имеют особенности собственного подкарпатского произношения. Менее образованные люди говорят на местных говорах с большей или меньшей примесью книжных выражений». Вместе с тем «галицко-украинский литературный язык распространяется с очень большим трудом, и даже выпускники гимназии с украинским языком обучения не в состоянии полностью преодолеть трудности в произношении, которое очень существенно отличается от естественных звуков подкарпаторусской речи».
На выборах в парламент Чехословакии за русские партии голосовало огромное большинство избирателей. Украинские же партии довольствовались ничтожным меньшинством голосов, основную часть которых давали представители еврейской и венгерской национальных групп, а также чешские чиновники. Скажем, на выборах 1929 года за русские партии было подано в Подкарпатской Руси 136 тысяч голосов, за украинские – 8 тысяч. (Справедливости ради стоит заметить, что еще около 63 тысяч голосов получили так называемые интернационалистские партии – социал-демократы и коммунисты, – поддерживавшие украинизацию.)
«Невзирая на все старания чешского правительства, не брезговавшего никакими средствами, невзирая на миллионы чешских крон, израсходованных на украинскую пропаганду, незаконную украинизацию школ, украинство у нас не восторжествовало во время чешского режима, – констатировал позднее журнал «Свободное слово Карпатской Руси». – Украинствующие составляли после двадцати лет чешского управления Карпатской Русью незначительное меньшинство».
Наконец власти не выдержали. Они согласились предоставить Закарпатью автономный статус и в сентябре 1937 года провели референдум по языковому вопросу. «Каждый селянин получил два билета, – вспоминал местный общественный деятель Михаил Прокоп. – На одном было написано: «малоруський язык (украинский язык)», на другом – «великорусский язык (русский язык)». Несмотря на жульничество со словами «малорусский» и «великорусский», ибо малорусский народный язык это не украинский язык, а русский язык (литературный) это не великорусский, наши самостийники потерпели полное поражение, ибо 86 процентов селян, подчиняясь тысячелетнему чувству единства всего русского народа, голосовали за «великорусский язык».
И вновь-таки голоса за украинский язык были получены преимущественно в местностях, граничащих с Галицией, поскольку школьные администрации там были плотно обсажены эмигрантами-галичанами, имевшими возможность влиять на голосующих. За этим исключением Подкарпатская Русь высказалась за русский язык.
Результаты референдума вызвали форменную истерику у «национально сознательных» деятелей. Они собрали в Ужгороде свой митинг, на котором объявили народное волеизъявление «антинародным» и «ненаучным» (как же это похоже на действия украинских профессиональных «патриотов» сегодня!). Но на вопли митингующих маргиналов уже никто не обращал внимания. А вскоре начался процесс предоставления краю реальной автономии.
К сожалению, этот процесс остался незавершенным. Общеизвестные мюнхенские соглашения 1938 года сокрушили Чехословакию. В политических верхах произошли перемены. Новые руководители страны во всем следовали указаниям из Берлина. Они совершили в Закарпатье переворот. Премьер-министр уже сформированного правительства только что созданной автономии Андрей Бродий (лидер одной из русских партий) был арестован и обвинен в «государственной измене».
Новым премьер-министром, опять же по указке из Берлина, назначили «национально сознательного» Августина Волошина, тут же установившего в крае фашистскую диктатуру и начавшего тотальную украинизацию.
Ошибка волынского партизана
Про книгу «Непоставленный памятник» я узнал случайно, наткнувшись на упоминание о ней на одном из интернет-форумов. Автор книги – уроженец Волыни Григорий Стецюк, бывший член Организации украинских националистов (ОУН). Во время гитлеровской оккупации Украины он состоял в партизанском отряде ОУН. Правда, партизанами оуновцев можно назвать с натяжкой. С оккупантами они не боролись. Наоборот, помогали им поддерживать «порядок» на своей территории. А вот когда в 1944 году в пределы Волыни вступили советские войска, оуновские вояки попробовали оказать им сопротивление. Быстро выяснилось, однако, что силы слишком неравны. И большинство членов отряда сочло за благо бежать на запад. В том числе – Григорий Стецюк.
После войны он перебрался в Великобританию. Затем в Канаду. Там в 1988 году под эгидой диаспорянского Института исследователей Волыни и издал книгу своих мемуаров, пояснив, что его труд будет памятником людям, погибшим на Волыни в период Второй мировой.
На Украине книга практически неизвестна. Мне удалось разыскать ее в одной из крупнейших библиотек страны. Туда экземпляр мемуаров передали шесть с половиной лет назад в качестве подарка от украинской диаспоры. И за все это время книгой не заинтересовался ни один человек. Библиотечный формуляр был девственно чист. Я оказался первым читателем.
Бедно изданные, в тонкой обложке, мемуары написаны очень плохим литературным языком. Очевидно, что перо редактора вовсе не касалось текста. Как и карандаш корректора (на это указывает огромное количество элементарных ошибок в пунктуации). Самому же автору явно не хватило способностей, чтобы сделать изложение увлекательным.
И тем не менее… Совершенно не интересная по форме, книга захватывает своим содержанием. Это честное, прямое, откровенное свидетельство о преступлениях бандеровцев на Волыни. Свидетельство особенно впечатляющее потому, что принадлежит ярому русофобу и антисоветчику.
Стоит отметить, что Григорий Стецюк являлся членом той части ОУН, которая не признавала авторитета Степана Бандеры, предпочитая ему другого «вождя» – Андрея Мельника. Бандеровцы, не терпевшие никакого непослушания, старались силой подчинить мельниковцев. Несогласных же убивали, о чем и рассказывает Стецюк.
Убивали по-всякому. Иногда – подло, заманивая в ловушку будто бы для мирных переговоров, давая гарантии безопасности (так расправились с руководителем мельниковской организации во Владимир-Волынском районе Орестом Тарасевичем и его ближайшими помощниками). Иногда – жестоко, не довольствуясь лишением жизни, а подвергая при этом жертву пыткам и издевательствам. Иногда – просто гнусно. Например, узнав, что насильно мобилизованный в ряды УПА – Украинской повстанческой армии – бывший мельниковец Василий Приступа поддерживает контакты со своими прежними товарищами, бандеровская СБ (служба безопасности) не только расстреляла провинившегося перед строем, но и устроила на его могиле туалет.
Если не удавалось добраться до мельниковских активистов, бандеровцы убивали членов их семей. Стецюк указывает на такие убийства в селах Тышковичи и Мен-чичи. При этом мемуарист подчеркивает: «Подобных случаев по всей Волыни бесчисленное количество. Бандеровцы не против членов ОУН, они против всех, или людей, или учреждений, которые не подчиняются их приказам, не признают их как авторитет, а имеют свои взгляды – таких людей они уничтожали».
В самом деле, жертвами СБ становились не одни мельниковцы и их родственники. Бандеровцы убивали выходцев из Восточной Украины – «схидняков», подозревая (надо признать, вполне обоснованно), что те не могут искренне принять бандеровскую идеологию. Убивали поляков (за то, что они поляки). Убивали сектантов-штундистов – эти «провинились» тем, что по религиозным мотивам отказывались брать в руки оружие и, следовательно, не могли служить в УПА.