Александр Каревин – Загадки малорусской истории. От Богдана Хмельницкого до Петра Порошенко (страница 11)
В 1750 году Комиссия экономии была ликвидирована. Восстановилось гетманство. И очередной гетман – Кирилл Разумовский – тут же возобновил практику раздачи имений (прежде всего, разумеется, своим родственникам). Раздавались уже не только села, но и городки, из-за чего в число подданных вместе с крестьянами стали попадать и мещане, что считалось явным беззаконием. Так, например, в январе 1752 года гетман пожаловал «в вечное владение» своему шурину Ефиму Дарагану Бо-рисполь «со всеми к тому местечку надлежащими посполитыми людьми».
После таких «пожалований» тогдашняя императрица Елизавета сочла необходимым вмешаться. «Понеже небезызвестно, – заявила она, – что гетман целые города, также и деревни в вечное и потомственное владение собою без указу раздает, отчего уменьшается число казаков, для лучшего смотрения и пресечения всех таких непорядков определить при гетмане министром из генералитета, с ведома и совету которого б гетман во всех тамошних делах поступал».
Аппетиты старшины были несколько поумерены. Впрочем, не намного. И когда после отставки Разумовского в 1764 году подвели итог его хозяйствованию, оказалось, что свободных дворов в Малороссии осталось мизерное количество.
Правда, попавшие в подданство крестьяне по закону все еще имели право переселяться из захваченных старшиной имений. Свободные переходы были запрещены по инициативе казацкой старшины Генеральной войсковой канцелярией в 1739 году. Но центральная власть в 1742 году этот запрет отменила (кстати, в том же 1742 году указом императрицы Елизаветы великороссийским чиновникам в Малороссии было запрещено закрепощать малороссийских крестьян). Тогда старшина сделала все возможное, чтобы право на свободный переход превратилось в пустую формальность.
Был установлен порядок, по которому желающие перейти на другое место жители обязывались оставить владельцу прежнего имения все свое имущество. Чтобы крестьяне не уходили тайно, им запрещался переход без письменного разрешения такого владельца. Фактически это и являлось уже крепостным правом. И хотя в случае необоснованного отказа помещика дать разрешение на переход крестьяне могли жаловаться властям, само собой разумелось, что богатый владелец имел гораздо больше способов прийти к согласию с местными чиновниками, чем обобранные им же крестьяне.
Как видим, крепостничество оставалось только закрепить законодательно. И, издавая в 1783 году по настоятельным просьбам казацкой старшины свой указ, Екатерина II действительно лишь прилагала последнюю печать к тому, что уже и так существовало.
Стоит отметить, что, выпрашивая у государыни этот указ, новоявленные помещики мотивировали свое желание экономическими соображениями. Они заявляли, что, покуда у крестьян сохраняется хоть призрачная надежда на свободный переход, те будут лениться, уповая не на свой труд, а на поиск лучшего места, где можно было бы не платить подати и не отбывать повинности.
Наверное, леность некоторых крестьян в самом деле имела место. Однако несомненно и то, что свободный переход давал возможность сельским труженикам уклоняться от помещичьих злоупотреблений. Теперь такой возможности не было. Впрочем, нужно повторить: ее не стало задолго до 1783 года.
И еще одно. Указ императрицы прикреплял крестьян к земле, но еще не означал полного рабства. Все ужасы крепостничества, известные нам сегодня из литературы, лежат на совести самих помещиков. А в Малороссии большинство помещиков были местного, малороссийского происхождения. И тысячу раз прав известный украинский историк из Галиции Степан Томашивский, еще в начале ХХ века подчеркивавший: «Напрасно закрепощение крестьян 1783 года называют кандалами, в которые заковала нас Москва. Эти кандалы были сделаны до последнего гвоздика самими таки сынами Украины».
Личность Василия Капниста долгое время не привлекала пристального внимания историков. Кем он являлся в их представлении? Писателем, выделившимся не какими-то особыми дарованиями, а благодаря тому, что сама русская литература в то время была еще бедна талантами и творчество любого мало-мальски способного сочинителя становилось заметным явлением. Чиновником, предводителем дворянства сначала в Миргородском уезде, затем в Киевском наместничестве – таких предводителей было много. Не интересовал он и деятелей украинского движения, поскольку произведения свои писал на русском языке и, следовательно, вносил вклад в развитие культуры, по мнению ярых украинофилов, чужой украинскому народу. Но так было до поры до времени.
Все изменилось в 1895 году, когда польский историк Бронислав Дембинский объявил, что обнаружил в берлинском архиве довольно интересные документы, связанные с деятельностью прусского канцлера Эвальда Фридриха Герцберга. 24 апреля 1791 года канцлер направил рапорт королю Пруссии Фридриху-Вильгельму II. Герцберг сообщал, что к нему явился некий посланец «из Малороссии или Русской Украины, который называет себя Капнистом и который о себе говорит, что он владетельный дворянин в этом же крае». От имени жителей Малороссии посланец просил прусское правительство помочь им «сбросить русское ярмо». «Этот эмиссар, – писал канцлер, – имеет достаточно хороший вид и разговаривает со мной довольно приязненно. Все-таки я ему сказал, что я не могу вмешиваться в предложения такого рода; что Ваша Милость также не захочет об этом слышать, пока Вы придерживаетесь мира с Россией; что если вспыхнет война, тогда им придется думать, что нужно сделать, чтобы искать и получить поддержку Вашего Величества».
Вместе с тем Герцберг отмечал, что визитер вызвал у него некоторые сомнения: «Нужно остерегаться, не был ли эмиссар подослан русским двором и послан для зондирования тут почвы, хотя по нему этого не видно». Канцлер просил у короля указаний – следует ли продолжать переговоры?
Ответ монарха последовал на следующий день. «Я полностью разделяю Ваше мнение, – писал Фридрих-Вильгельм, – что не нужно доверять первому встречному, который приходит с планами, подобными тем, о которых Вы упоминаете, – какому-то дворянину из Русской Украины по имени Капнист. Вы, очевидно, ответили ему очень хорошо, что в случае объявления войны надо будет посмотреть, будут ли его соотечественники иметь такие же намерения действовать, как они об этом говорят».
Получив такое распоряжение, Герцберг отказался от дальнейших контактов с «представителем Малороссии» и даже потрудился составить специальный комментарий на сей счет. «Король одобрил ответ, который я дал этому казацкому эмиссару Капнисту, – подчеркивал он. – Я сказал ему, что я не принимаю никакого участия в этом деле и не хочу в него впутываться; что только тогда, когда будет война между Пруссией и Россией, тогда казаки должны будут смотреть, хотят ли они обращаться к королю, но что мне было бы приятнее, если бы ко мне не обращались, так как я не люблю подстрекать недовольных».
Стоит заметить, что ранее канцлер ничего не сообщал о своей нелюбви к подстрекательству и вообще в комментарии его отповедь «Капнисту» представлена в форме категорического отказа, хотя, изложенная в рапорте королю, она больше напоминает уклончивый ответ. Как бы там ни было, на том дело и кончилось. Переговоры не возобновлялись.
Сообщение Дембинского вызвало неуемный восторг у украинских «национально сознательных» деятелей. Особенно у Михаила Грушевского. Хотя имя человека, назвавшегося Капнистом, нигде в документах не фигурировало, а носителей этой фамилии в период, о котором шла речь, насчитывалось несколько (кроме Василия, его старшие братья – Петр и Николай), Михаил Сергеевич ничтоже сумняшеся заявил, что в Берлин ездил «бесспорно не кто иной», как известный писатель Василий Капнист. «Правда, – признавал Грушевский, – с той стороны – каких-то политических протестов – он нам до сих пор неизвестен, но и вообще его роль в обществе тех времен известна нам очень мало».
С тех пор Михаил Грушевский стал именовать Василия Капниста «одним из выдающихся представителей украинской интеллигенции», а историки принялись тщательно изучать его жизнедеятельность. Но…
Но никаких следов пребывания писателя в Пруссии не обнаружилось. Не нашлось таких следов и в Польше, через которую Капнист неминуемо должен бы был проезжать. Не оказалось упоминаний о путешествии в Берлин также в семейных архивах Капнистов, как и в семейных преданиях. Потомки дворянского (к тому времени уже графского) рода только пожимали плечами. Мало того, позднее исследователи установили, что весной 1791 года Василий Капнист вообще не покидал пределов Малороссии. Это заставило некоторых историков предположить, что к Герцбергу обращался Петр Капнист, пребывавший в указанное время во Франции и оттуда, возможно (никаких доказательств тому опять же не было), съездивший в прусскую столицу. Однако и данная версия выглядела очень сомнительной.
«Источник, из которого почерпнуто г. Грушевским это сведение (о «миссии Капниста». –
Впрочем, отсутствие доказательств, настораживая настоящих ученых, никогда не служило препятствием для «национально сознательных» авторов, сочиняющих опусы на псевдоисторическую тему. Поэтому о «поездке в Берлин Василия Капниста» и его «переговорах с представителями прусских правительственных кругов о помощи украинскому национально-освободительному движению» уверенно повествуют сегодня многие издания, в том числе учебники и различного рода справочники по истории Украины. Само собой разумеется, что подается все это как очередное подтверждение «вековечных стремлений украинцев к освобождению от российского ига». Не смущает «национально сознательных» даже тот факт, что дворянский род Капнистов вовсе не украинского происхождения. Его основатель (отец Петра, Николая и Василия) – купец-грек, поступивший на русскую службу, успешно сделавший военную карьеру и погибший в одном из сражений именно с пруссаками (во время Семилетней войны).