Александр Каревин – Загадки малорусской истории. От Богдана Хмельницкого до Петра Порошенко (страница 13)

Еще одним проявлением объединительных настроений были многочисленные просьбы о принятии в подданство, направлявшиеся населением русским монархам. Таковых просьб стало особенно много во второй половине ХVIII века.

Так, в 1766 году жители Белой Церкви от имени «всех христиан украинских» просили Екатерину II их «пожаловать, ущедрить, защитить и под крепкую и высокую руку свою окончательно принять». Ту же просьбу они повторили в следующем году, уже совместно с жителями городка Жаботин.

В 1773 году малорусы «в воеводствах Киевском, Брацлавском, Подольском и Волыни короны польской жительствующие, как духовенство, так и шляхта и поспольство, грекороссийского исповедания единоверцы» направили специальную депутацию в Россию. Депутатов уполномочили заявить всеобщее желание поступить «самодержавию российскому под вечное защищение и подданство».

И т. д. «Было вполне естественно русскому народу желать скорее присоединиться к русскому православному государству», – пояснял Николай Костомаров.

Также и Орест Левицкий, специализировавшийся как раз на истории Правобережья, признавал «всеобщее стремление массы народа освободиться из-под власти поляков и снова подчиниться московскому царю».

К сожалению, это стремление долгое время не находило взаимности. Вынужденная вести жесткое противоборство со Швецией на севере и с Турцией на юге, Россия не могла уделять должного внимания малорусской проблеме. «Почти на сто лет приостановлено было собирание русской земли», – писал крупный русский историк Сергей Соловьев. Лишь в конце ХVIII века российское правительство вернулось к выполнению этой задачи. Тем более что сама Польша, подстрекаемая западноевропейскими странами, пошла на резкое обострение отношений с Россией, усилив при этом угнетение малорусского и белорусского населения.

В 1792 году русские войска перешли польскую границу, чтобы, как отмечала Екатерина II в письме русскому посланнику в Варшаве Якову Сиверсу, «избавить земли и грады, некогда России принадлежавшие, единоплеменниками ее населенные и созданные, и единую веру с нами исповедующие, от соблазна и угнетения, им угрожающих».

Население радостно встречало освободителей. Польский магнат Иосиф Понятовский сообщал королю Станиславу-Августу, что «хлопы доставляют москалям свежие припасы и явно показывают расположение к Москве». Из Киевского воеводства местный судья поляк Головинский писал, что шляхтичи не имеют возможности дать в польскую армию рекрутов из своих имений, ибо «духи российские привлекли на свою сторону крестьян». Командующий польским гарнизоном в Каменец-Подольском сокрушался, что составленные из мобилизованных жителей воинские подразделения, а также «толпы свободных обывателей города перешли в русский обоз».

В свою очередь, знаменитый генерал Тадеуш Костюш-ко, пытавшийся организовать польскую оборону на Правобережье, жаловался, что не может найти среди местного населения помощников, чтобы использовать их как лазутчиков, зато царские войска повсюду имеют таковых.

О том же свидетельствовали русские деятели. Назначенный генерал-губернатором освобожденных территорий Михаил Кречетников докладывал в Петербург, что население пользуется полной симпатией малорусов и белорусов, «наше прибытие им крайне приятно». А генерал-майор русской армии Федор Берхман информировал своего начальника Александра Суворова, что крестьяне, в противоположность шляхте, «к нам привержены».

Разумеется, при таких условиях война не могла продолжаться долго. Поляки были разгромлены. Императрица издала манифест о включении освобожденных земель в состав империи. Русско-польский договор в июле 1793 года подтвердил это приобретение России.

«Екатерина возвратила своему государству то, что принадлежало ему на основании не одних династических воспоминаний или архивных документов, а вековой, живой народной связи, – подчеркивал Николай Костомаров. – Что масса русского народа, находившегося под властью Польши, униженного, порабощенного и состоящего в последнее время из одного низшего класса, желала избавиться от господства над собой Польши и предпочитала ему соединение с Россиею – это не подлежит сомнению. Века проходили, а желание это не остывало… Едва только вновь блеснула надежда на соединение с Россией, народ заявил это желание самым очевидным образом».

«Теперь в Российском государстве были соединены все ветви русского народа: великороссы, белорусы и украинцы», – подводила итог случившемуся Александра Ефименко.

Спустя два года в состав России вошла Западная Волынь. Под иноземным владычеством (теперь уже австрийским) оставались еще Галиция, Буковина и Закарпатье. Их Екатерина II планировала обменять впоследствии на какие-то другие владения. Однако не довелось…

К этому вопросу Россия вернулась лишь в 1914 году. Но (прибегну тут к банальной фразе) это уже другая история.

Был ли Иван Котляревский австрийским шпионом?

Вопрос, вынесенный в заголовок, конечно же абсурден. Но именно по этой причине его очень любят задавать во время всевозможных дискуссий поклонники украинского языка. На замечание, что данный язык создавался во многом искусственно, из политических соображений, и в значительной степени есть результат австро-польской интриги, они указывают на «Энеиду» Ивана Котлярев-ского. Дескать, начало украиноязычному литературному творчеству положено еще этим произведением, изданным в 1798 году. После чего нынешние приверженцы украинизации (среди которых, кстати сказать, достаточно много русскоязычных) делано закатывают глазки и ехидно вопрошают: «Неужели и Котляревский был агентом австрийского Генштаба?»

Ответ на сей вопрос известен заранее. Разумеется, русский патриот, писатель Иван Котляревский ничьим агентом не был. Вот только родоначальником «новой украинской литературы» (есть еще и «древняя украинская литература», каковую «национально сознательные» авторы «обнаруживают» в Киевской Руси) он тоже не являлся. Как не являлся Иван Петрович и отцом украинского литературного языка.

Таковым его объявили лишь во второй половине XIX века. Как раз тогда, когда деятелям украинского движения понадобилось доказать, что пропагандируемое ими «национальное возрождение» не имеет польско-австрийских корней.

А до тех пор никаким «отцом» и «родоначальником» никто Котляревского не считал. Наоборот, и коллеги-литераторы, и, тем более, ярые украинофилы отзывались об «Энеиде» пренебрежительно.

Например, видный русский поэт, малорус по происхождению Евгений Гребенка отмечал, что народную речь в этом произведении представил «на суд публики г-н Кот-ляревский в трактирно-бурлацких формах». Другой малорусский литератор Петр Гулак-Артемовский утверждал, что поэма написана с единственной целью – «заставить читателя или слушателя смеяться». Тарас Шевченко называл ее «шуткой по московскому образцу».

Украинофилы были еще категоричнее. Один из них (история не сохранила фамилию сего деятеля) в письме к поэту Якову Щеголеву заявлял, что Котляревский «издевается над украинским говором и преимущественно подбирал вульгарные слова, наверное на потеху великорусам и на радость армейским офицерам и писарям». Ему вторил Борис Гринченко, доказывая, будто «Котля-ревский не мог оторваться от своей почвы и его «Энеида» была младшей родственницей тем грубо карикатурным интерлюдиям и интермедиям, где украинский мужик чуть ли не всегда был большим дураком». А еще один видный деятель украинофильского движения (Трохым Зинкивский) объявлял, что поэма Котляревского – это вообще «не литература».

Много гневных слов по адресу Ивана Петровича отпустил в бытность свою яростным русофобом Пантелеймон Кулиш. Он именовал автора «Энеиды» выразителем «антинародных образцов вкуса», осмеивавшим украинскую народность, выставлявшим напоказ «все, что только могли найти паны карикатурного, смешного и нелепого в худших образчиках простолюдина».

«Энеида» Котляревского, писал Кулиш, «имела в предшествующем нам поколении успех потому, что была для него шуткою, «Наталка Полтавка» потому, что была забавою. Самые умные, самые дальновидные люди того времени рассмеялись бы от всего сердца, если бы им сказать, что эта пародия классической поэмы и эта копия с иноземных оперетт сделаются начатками особой литературы».

Язык поэмы Кулиш считал «образцом кабацкой украинской беседы». Причем «украинским», по его мнению, текст «Энеиды» можно было назвать только в первых песнях, а дальше автор «сбился на московщину».

И даже после того, как Котляревского все-таки признали «возродителем» украинского языка и литературы, «национально сознательные» деятели продолжали характеризовать его и его творчество резко негативно. «Роль Котляревского в создании художественного языка преувеличена, – заявлял один такой автор (спрятавшийся под криптонимом Б. Л.) в 1918 году. – Пора бы уже показать изобилие у него вульгарных русизмов и неудач в имитации «простонародной» речи».

«Котляревского с его наследниками можно и даже следует назвать вульгаризатором украинского языка», – настаивал широко известный в 1920-х годах украиниза-тор Николай Сулима. А крупный деятель украинского движения Иван Огиенко, подвизавшийся долгое время на ниве языковедения, замечал, что в пояснительном словаре, составленном Котляревским к «Энеиде», имеется «слишком мало обычных украинских слов и очень много малопонятных и таких, которые редко употребляются».